Я забрала у него бумагу и написала:
«На запчасти».
Пока он читал, его гримаса менялась с ошарашенной на удивлённую. Я посмотрела на часы на стене: мне давно пора идти. Мисс Конн не объяснишь, по какой важной причине я опоздала.
«Я скажу отцу, – написал в ответ Джимми Джо. – Он на приёме у врача. Скоро придёт».
Ага, значит, Мо – его отец. Насколько я могла судить за время знакомства с хозяином свалки, Мо начинал свой день с банки «Будвайзера» с большим хот-догом из ближайшей забегаловки и сигары, так что посещение доктора могло быть неплохой идеей. Вот только плохо, что он не нашёл другого дня, чтобы вспомнить о своём здоровье.
«Скажите, что это для Айрис, – написала я в ответ. – Спасибо!»
И пока Джимми Джо читал, я вырвала из тетради ещё одну страничку и с помощью линейки оторвала от неё узкую полоску бумаги. Не дожидаясь ответа, выскочила наружу и прикрепила к комбайну ярлычок «Айрис Бейли». Ну вот, он почти что мой. Всю дорогу до дома я сияла довольной улыбкой, невзирая на перспективу Больших Неприятностей.
7
Когда я вернулась из школы, Тристана ещё не было дома, но, что гораздо важнее, не было и мамы. И пока она не явится, чтобы прочесть мне нотацию о хорошем поведении, я успею повозиться со своими приёмниками.
Я бегом поднялась к себе в комнату, где три стены занимали полки с коллекцией. Скоро придётся добавлять ещё одну полку. Верстак, устроенный мной за старой дверью, был завален инструментами и деталями приёмников. Мама повторяла, что это похоже на последствия взрыва на радиозаводе, но я всегда моментально находила нужную вещь.
Большинство людей удивлялось, когда узнавали, что я умею чинить старые приёмники, но это потому, что они не замечали, что звук – это движение. И что если он достаточно силён, то может двигать что угодно. Звуковые волны способны разбить стекло, устроить землетрясение или оглушить кита.
И даже если они не настолько сильны, звуковые волны также вызывают движение в приёмнике. Вот почему мне не надо слышать, чтобы понять, работает он или нет. Положив руку на динамик, я пойму, воспроизводит ли он музыку, или трещит от помех, или молчит, как мёртвые камни.
Я уселась рядом с кроватью и пощупала бок напольного радио «Филко 38-690», как делала всегда, возвращаясь домой, и утром, прежде чем уйти в школу. Из всех старинных приёмников в моей коллекции этот был самый любимый. Он был больше метра в высоту и стоял прямо на полу, вместо того чтобы красоваться на полках с остальными. Он был выпущен в 1930-х годах, и, с моей профессиональной точки зрения, это было лучшее радио всех времён. Их был выпущено всего-то не более трёх тысяч.
Долгое время я видела «38-690» только на картинках. И вот однажды он появился передо мною, в витрине магазина мистера Гуннара. У меня глаза полезли на лоб, когда оказалось, что мистер Гуннар собрался его выбросить. Конечно, приёмник был в жутком состоянии. Действительно жутком. Но я не могла позволить вот так просто от него избавиться. Я спросила, нельзя ли расплатиться за него тем ремонтом, который я сделаю сама. Он возразил, что так будет нечестно, заплатил мне за ремонт и отдал приёмник. От этого у меня остался осадок, как будто я обкрадываю старика. Невзирая на риск, что мистер Гуннар может передумать, я честно объяснила, что «Филко» будет стоить немало, если его восстановить. А вдруг он сам не знал, чем владеет?
Он похлопал старый корпус так, что над ним взметнулось облако пыли, и сказал:
– Если ты сумеешь вернуть эту штуку к жизни, значит, ты заслужила.
Следующие пять месяцев я посвятила тому, чтобы вернуть «Филко» к жизни. Наконец работа была сделана, и под моими ладонями завибрировали помехи. Лёгкий поворот ручки настройки – и из динамика полились плавные волны музыки, пронизавшие весь корпус. Если бы кто-то спросил меня, почему я сижу вот так, плачу и обнимаю старый приёмник, я бы сама не знала, что сказать. Просто я всё время думала, сколько лет он вынужден был молчать и пылиться и как близок был к тому, чтобы превратиться в никчёмный мусор, потому что никому в голову не приходило к нему прислушаться.
Обычно я оставляла его включённым на ночь, даже если от этого он быстрее разряжался. Лёжа в кровати, я могла коснуться его, и ощутить колебания под рукою, и заснуть, размышляя над тем, кто сейчас поёт и кто слушает.
Пол слегка вздрогнул – значит, мама поднимается по лестнице. Я села прямо в ожидании: какое наказание мне назначат? Наверное, отберут телефон или на какое-то время запретят видеться с моим другом Венделлом.
Едва дверь распахнулась, я показала:
– Да, я знаю, Большие Неприятности, но…
Не дожидаясь, пока я сумею объяснить, что в случившемся не было моей вины, она обвела жестом всю комнату и показала:
– Всё это – немедленно вон отсюда.
– Что?!
– Можешь упаковать их в простыни или полотенца, если так хочешь, но как только вернётся Тристан, ты поможешь нам вынести всё это отсюда в гараж.
Я вцепилась в корпус «Филко», как будто это могло удержать его на месте.
– Нет, это нечестно!
– Ты обещала, что больше не попадёшь в неприятности. Мы тебя предупреждали.
– Я не знала, что это значит всё потерять. – Я обвела руками коллекцию. – Я не знала, что вы хотите отнять всё, что у меня есть.
– Не преувеличивай. Это не всё, что у тебя есть. Так или иначе, – добавила она, не позволяя мне что-то вставить, – нам надо было как-то привлечь твоё внимание. Может, теперь ты всерьёз отнесёшься к нашим словам о том, что тебе нужно научиться ладить с людьми и следовать правилам. Родители той девочки очень сердиты на школу.
– Школа тут ни при чём! И я ни при чём! Они сами виноваты, что воспитали свою дочь такой настырной!
– Не может быть так, что всегда виноват кто-то другой. Даже если человек кажется тебе настырным, следует относиться к нему терпимо.
– Легко так говорить, когда тебя не считают пустым местом! – Горячие слёзы намочили руку, когда я провела ладонью по щеке. Я вытерла ладонь о джинсы. И только тут вспомнила про «Адмирала». Невероятно, как я могла про такое забыть. Не иначе как мамино решение укоротило мне мозги.
– Мне нужно забрать со свалки электроники один комбайн. – Хоть бы мама не спросила, когда я успела побывать у Мо! Но я не могла не рискнуть.
– Нет, мы не позволим тебе добавлять ещё что-то к тому, что придётся у тебя забрать. Здесь и так хватает хлама.
Неважно, сколько у меня было хлама. Мне необходим был один определённый предмет. Я собралась объяснить, но мама поднялась, показывая, что разговор окончен.
Но я всё же успела спросить перед тем, как она ушла:
– Когда я смогу вернуть свои приёмники?
– Начиная с понедельника – понемногу.
– А что же я буду делать на выходных?
– Ты можешь пойти к Венделлу, а в воскресенье мы собираемся к бабушке. И у тебя не отнимают всё, а только лишь электронику.
Которая и была для меня всем.
Когда Тристан вернулся домой, он сказал, что я могу не участвовать в выносе коллекции в гараж. Он знал, какую боль это мне причинит.
– Мы с мамой справимся.
– Ничего. – Я упрямо качнула головой. – Но спасибо. – Мне действительно было больно, но с другой стороны – разве я могла отказаться от возможности напоследок подержать в руках каждую из этих вещей?
Когда вся коллекция перекочевала в гараж, я вернулась к себе в комнату, которая больше не была моей. Пустые полки бросались в глаза. И верстак тоже, всего лишь пару часов назад заваленный кучей инструментов и деталей. Лишь тонкий слой пыли отмечал места, где что-то когда-то стояло, да вмятина на ковре от тяжёлого «Филко».
Чтобы не видеть эту жуткую пустоту, я легла на кровать и отвернулась к стене.
Позже меня проведал Тристан. Он спросил:
– Ты в порядке?
– Нет. – Я перевернулась на спину. – Я никогда не буду в порядке.
– Мне жаль.
– Это нечестно. Мне нужны мои вещи. В конце концов, это работа, как у мистера Гуннара. Значит, они отняли у меня мою работу, и это глупо.
– Да, я говорил об этом маме. Думаю, им просто хочется, чтобы ты больше возилась с людьми, а не с приёмниками.
– Я вожусь с людьми. – На это Тристан не ответил. Может, не поверил. Он-то вечно зависает со своими друзьями.
– Это всего на пару дней.
– Но есть ещё приёмник, который мне очень нужен. Мама не разрешила мне его забрать, хотя я пообещала пока с ним не работать.
– А где он?
– У Мо. – Я села. – Ты забёрешь его для меня? Пожалуйста! Он очень тяжёлый: это комбайн, и в нём есть радио, магнитофон и телевизор, но тебе хватит сил загрузить его в фургон.
Он сказал что-то похожее на «хмм» и провёл рукой по волосам. В отличие от меня Тристан мог позволить себе такой жест, не опасаясь, что пальцы застрянут в волосах. У него были прямые каштановые волосы, в точности как у папы. Мне же от папы досталась лишь бледная кожа, на солнце моментально покрывающаяся веснушками вместо загара, как у мамы.
– Пожалуйста! – показала я ему. – Представляешь, сколько там одних вакуумных трубок?
– Понятия не имею. Сколько?
– Не знаю пока. Больше, чем мне надо. Я как раз собиралась посмотреть. Плюс ламповые панели, провода, трансформаторы, предохранители…
Тристан расхохотался и поднял руки, демонстрируя, что сдаётся:
– Ну ладно, ладно. А потом-то что? Думаешь, родители не заметят?
– Мы спрячем его в гараже со всем остальным. А потом занесём ко мне в туалет, пока они будут на работе.
– Хорошо, погоди минуту. Я сейчас вернусь. – Он показал «погоди минуту», сжав кулак, а не подняв указательный палец, как любят делать те, кто не возвращается вовсе – ни через минуту, ни через час. Тристан знал, как я это не люблю.
Через несколько минут брат вернулся и махнул мне от двери:
– Идём!
– Я? Куда?
– Я только что выхлебал последний пакет молока и сказал маме, что мы сгоняем в магазин.
Я так и подскочила на месте и схватилась за кеды. Мы отправимся не только за молоком!