Пётр наклонился и бросил в могилу несколько мёрзлых комьев. За ним потянулись остальные. Последними подошли игумен с братией. Восемь чёрных монахов с трудом подняли плиту и покрыли ею чёрный прямоугольник могилы.
Мужчины торопливо напяливали шапки. Пётр взял Екатерину под локоток и подсадил в карету:
— Езжай, матушка, в Преображенское. А мы тут одного князя помянем, а с другим трактовать станем о самонужном деле. Графьям Головкину и Толстому, барону Шафирову быть со мною. Веди нас, князь Дмитрей, тут, чаю, до твоего домка шагов с десяток будет.
— Царских, — с поклоном молвил граф Пётр Андреевич Толстой. — А наших, государь, мелковатых, все две дюжины.
Экипажи императрицы и её свиты тронулись со двора. Монастырей опустел.
Мужчины гуськом зашагали по Никольской улице. Впереди — Пётр. Дорога была разметена и пустынна.
— Служителей-то отправьте, — приказал Пётр. И сержанту, командовавшему конным гвардейским эскортом: — За мною в осьмом часе будешь.
Кареты, сани, возки и конные гвардейцы исчезли в воротах Никольской башни. Простота Петра продолжала удивлять его спутников, успевших вроде бы попривыкнуть к ней.
Им-пе-ратор! Однако же и корабельщик. И токарь. Вот-вот выйдет в адмиралы...
Многим из тех, кто сопровождал сейчас Петра, помнились пышные дворцы европейских владык, утопавших в роскоши. Их повелитель был скуп, словно мастеровой. Императрица штопала ему прохудившиеся чулки. Расходы на содержание двора непреклонно урезались. Царёво обиталище в Преображенском сошло бы за постоялый двор.
— Более всего пекусь о силе, крепости и престиже государства Российского, — неустанно повторял Пётр. Фразу эту затвердили его сподвижники, приноровились к ней и поступали сообразно.
Дом Кантемира на Никольской, невдалеке от стены Китай-города, был невелик и сдавал более на купеческий, нежели на княжеский. Однако со вкусом убранные покои, старинная мебель, множество ковров на турецкий манер, оружие по стенам, отливавшее холодным блеском стали, свидетельствовали о родовитости хозяина.
— Веди, светлейший, в кабинет: разговор будет важный, совет, стало быть, держать приспело время.
— Позвольте возразить, ваше величество, — подал голос Кантемир на правах хозяина дома. — Поминальный стол накрыт.
Пётр хмыкнул:
— Верно, князинька. Обычай должно уважить. Да и кишки небось свело на морозе.
Вошли в залу, обращённую в столовую.
— Милости прошу, ваше величество, — пропела Анастасия Кантемир.
— Хороша у тебя жёнка, князь. — Пётр прошёл во главу стола и походя чмокнул хозяйку в лоб. — Подноси, Настенька, мы с морозу. Ну, господа, вечная память князю Фоме.
Осушил золочёный кубок, крякнул, запустил пальны в блюдо с дымящимся жарким, жадно рвал куски, почти не жуя.
Поминальная трапеза проходила в молчании. Не слышно было веселящего душу звона бокалов, оживлённого разговора, шуток, тостов. Под конец князь Дмитрий сказал небольшую речь об усопшем, помянув его достоинства — храбрость, верность, чадолюбие.
— А где ж Марьюшка? — вдруг спохватился Пётр. — Не хвора ли?
— У себя в светёлке, ваше величество, — с поклоном отвечал князь Дмитрий. — Жаловалась: недужна-де.
— Пусть не отлучается. После нашего совету зайду проведать.
Перемена следовала за переменой. Слуги уносили пустые блюда и тарелки, подносы каждый раз были заставлены. За столами, поставленными покоем, теснилось до трёх десятков человек: родня князя Фомы, домашние князя Дмитрия, его сильно поредевший двор из ближних бояр.
Пётр поднялся, обгладывая кость. То был знак для господ министров, поместившихся возле него. Торопливо дожёвывая и допивая, они тяжело вставали из-за стола. Стали было подниматься и все остальные. Но Пётр осадил их властным движением руки, всё ещё державшей кость:-
— То паше приватное дело, а вы продолжайте есть-пить.
Министры, толпясь, вышли вслед за Кантемиром и Петром. Остальные продолжали стоять, вытянувши руки по швам и провожая глазами высоких сотрапезников.
— Государь велел продолжать, — провозгласила княгиня Кантемир. В голосе её слышалось облегчение: царь был нередким гостем в этом доме, что почиталось особою честью. Но однако же, однако... То была тяжёлая честь: государь был непредсказуем, желания его переменялись часто и невоздержно.
Его внимание пало на падчерицу. Ни князь, ни княгиня не могли ни помешать, ни оградить, ни отвратить.
Казалось бы, лестно... Но и смутительно, но и беспокойно. Более всего отцу. Но беспокойство князя мало-помалу заражало и княгиню. А потом... Её женское самолюбие в самой глуби своей было уязвлено. Она, княгиня, была красавицей первостатейной, ею любовались обе столицы, тринадцатилетний княжич Антиох[27] слагал в честь мачехи нескладные вирши.
А государь проходил мимо неё как-то небрежно, хотя и с дежурным комплиментом. Он стремился к цели. А целью той была Мария. Царь не привык таить своих желаний. Не таил он их и под этими сводами.
А что Мария?
Поначалу она была ошеломлена, подавлена, испугана. То была буря, вихрь, смерч, завертевший, закрутивший, сбивший с ног. С ним нельзя было совладать, ему можно было лишь покориться. Голова княжны шла кругом, она ничего не понимала. Она была щепкой, увлекаемой прихотью бурного потока.
Так было первое время. А потом она с неистовым наслаждением бросалась в этот бурный поток. В государе всё было непомерно и непредсказуемо. Боль и наслаждение мешались. Княжна была слишком хрупка для этого великана. Порою ей казалось, что вот-вот он пронзит её насквозь: боль была слишком велика. И столь же велика была сладость боли, исторгавшая невольный крик, переходивший в стоны, слабевшие с каждым мгновением.
Конец всегда был неожидан, он переполнял её. Пётр отстранялся, как пушинку схватывал её в охапку и сажал в кресло.
Пожалуй, Мария была единственной женщиной, чей разговор удерживал на месте опустошённого, не склонного к сантиментам Петра. Обычно, свершив своё мужское дело, он торопливо поднимался и уходил. А тут... Он всё чаще и дольше втягивался в беседу. Она занимала его. Женщина могла быть ровней — с удивлением отмечал он. Её суждения отличались редким здравомыслием: удивляясь всё больше и больше, он схватывал их, чтобы затем пустить в оборот.
Эта женщина всё сильней приковывала его к себе. Она была нужна ему и в постели, и в его царственном деле... Он ещё не знал, что произойдёт дальше, но чувствовал, что непременно что-то должно произойти, что впереди его ждёт перемена...
Меж тем князь Дмитрий Кантемир распахнул перед государем дверь своего просторного кабинета, оборудованного по его вкусу для учёных занятий.
Пётр во время своих посещений княжеских хором в кабинет, как правило, не заглядывал: с некоторых пор у него был иной интерес... Но сейчас его приковали к себе полки с книгами. Книг и рукописей было великое множество и на множестве языков: кроме европейских, здесь были арабские и персидские, само собою и турецкие. Древние свитки соседствовали с латинскими манускриптами, пергамент с папирусом, ломким и хрупким...
Пётр осторожно достал с полки заинтересовавшую его рукопись с миниатюрами тончайшего письма.
— Экая искусность, — заметил он, осторожно перелистывая страницы, — Небось занимательно писано. Просвети-ка, князь.
Князь Дмитрий бережно взял из рук царя рукопись.
— Это трактат арабского мыслителя Юсуфа аль-Кинди[28], жившего без малого тысячелетие тому назад...
Все столпились возле Кантемира: Толстой и Шафиров знали арабский, их интерес был неподделен.
— Неужли сей книге столь много лет? — Пётр, по-видимому, был несказанно удивлён.
— Нет, государь, это поздний список с какого-нибудь другого списка. А оригинал, полагаю, хранится в султанской библиотеке, если он вообще сохранился.
— О чём же трактует сей древний автор?
— Трактат назван броско: «Как уберечься от печалей»...
— Важно! — восхитился Пётр. — И до всех касаемо. Каковы же его советы?
— «Нам надлежит заботиться о том, чтобы быть счастливыми и избегнуть страданий...»
— Верно! И что же советует сей мудрец?
— «Если нет того, чего мы хотим, — с улыбкой переводил князь, — то следует хотеть то, что есть...»
— Продолжай, князь, — Пётр нетерпеливо барабанил пальцами по столу. — Перескажи самонужнейшее в нашем нынешнем положении.
— Юсуф аль-Кинди рассуждает так: человек, который хочет прожить жизнь без бед, подобен тому, кто вообще желает расстаться с жизнью. Ведь беды и невзгоды неотделимы от жизни, они — сама жизнь. Так что иного человеку не дано. И надо только уметь принимать как должное всё, что преподносит нам жизнь... Всё поистине необходимое человеку дано: даже кит не остаётся без пищи, а ему нужна целая гора. Человек же стремится взять от жизни как можно больше, притом таких вещей, которые нередко отягощают ему жизнь...
— Мудрец прав и в этом, когда речь идёт об одном человеке, — заметил Пётр. — Но коли речь идёт о государстве, то оно требует слишком многого, иное мнится ныне ненужным, а завтра в нём приспевает великая нужда.
Он обвёл всех пытливым взором. Выпуклины глаз, казалось, набухли и готовы вот-вот выскочить из орбит. Его собеседники молчали, ждали продолжения. Им было ясно: государь замыслил нечто и сначала захочет выслушать их суждения, но потом потребует соучастия.
— Шведа склонили к миру, — начал он неторопливо, — стало быть, руки у нас развязаны. Мир встал нам в деньги великие, дыру в казне надобно заткнуть. Как? Торговлею, коя выгоды нам сулит. А ещё отысканием металлов драгоценных — злата и серебра. Посылал я людей на Восток, в земли бухарцов и живинцов. Иных побили — князя Бековича-Черкасского, — иные, претерпевши великие опасности, возвратились с пустыми руками. Меж тем купцы армянские за верное утверждают: есть в тех землях россыпное злато, есть. Песок золотой в реках. Время нам показало: одиночные разведчики тех дальних путей и богатств должной зоркости и силы не имеют. Надобна экспедиция со множеством народу, войско надобно, дабы пробились мы в те восточные земли, на берега моря Каспийского, откуда торг ведётся шёлком, посудою ценинной, пряностями. Разведать — нет ли речного лёгкого пути в Индию. Я о сём давно думал: учинить надёжными торговые пути российского купечества, учредить тамо, на берегах Каспийского моря, для сей нужды крепости и фактории. А для сего замыслил я нынешнею весною поход с войском в те края. Волгою до Астрахани и далее... А теперь высказывайтесь.