– Сфотографируйте меня, пожалуйста!
Девушка в бикини вручает мне свой фотоаппарат и бестрепетно залезает на постамент, чтобы запечатлеться в обнимку с бронзовым поэтом. И от такой наглости бронза оживает: кажется, что лицо Волошина выражает уже не хрестоматийную надмирную задумчивость, а минутное смущение от прикосновения чужих загорелых рук. Но сейчас мой родственник улыбнется – и мы с ним почувствуем, что действительно являемся участниками заговора.
Сугубая механизьма
Встретились Иван да Данило на меже. Иван и говорит:
– Здравствуй, Данило! Как поживаешь?
– Благодарствую, соседушка, все слава богу. Вот, днесь механизьму себе купил сугубую. Буду кнопочки нажимать, грамотки печатать да с фряжского побасенки перетолмачивать.
– А что за механизьма – оконце какой диагонали?
– Десять вершков.
– Лепо… А борзость велика ли?
– Ой, велика! Любой лубок вмиг грузится – хоть стоячий, хоть самодвижный. Давеча один скинули – про богатыря из жалеза жидкого, «Твердо – Тысяща» зовут. Ой, люто! Заходи, купно позрим.
– Чаю, в тенетах всемирных до брезга бдети будешь?
– А то. В механизьме на оконце хоругвь есть особливая: кликнешь – и уж в тенетах. За то в ентернетный приказ мыто полагается – алтын на девятину, да зато узорочье всякое узришь.
– Ага! Яко язву лихую из тенет‑то не узрить бы…
– Тако у меня в механизьме Касперь – знахарь – гораздо блюсти будет.
– Потроха правые?
– Винда правая, а вот знахарь татьно ставлен – яко пробная версия.
– Эх, Данило, абы не беспроторица – тож механизьму‑то завел бы.
– Забедовал! Ништо, аз купил – и ты, Ивашка, купишь.
– Аминь.Дмитрий Федечкин
Федечкин Дмитрий Николаевич, 34 года. С 2004 по 2009 годы работал начальником отдела массовых коммуникаций ОАО «Автомобильный завод «УРАЛ» (УК «Группа ГАЗ», г. Миасс Челябинской области). С 2010 года – начальник Главного управления по делам печати и массовых коммуникаций Челябинской области.
Блюз Утро
Утро – это блюз подушки с одеялом.
Утро – это звук разбитого стакана.
Утро. Я не пьян, но я снова валюсь.
Утро. Я идти в город немного боюсь.
Утро – это я в отражении витрин магазина.
Утро – танцуют листья под звук клавесина.
Утро! А город похож на захламленный храм?
Утро! Кто же останется здесь, когда я буду там?
1993 г.
Танец на минном поле
Зал готов сегодня к балу,
Дирижер поправил галстук.
Взмах руки! – и свод оркестра
Заиграл помпезно траур.
Мы с тобой сегодня пара
На обряде харакири,
И за зло, добро и радость
Станем мы мишенью в тире.
Пусть блестят, сгорая, свечи,
Пусть поют над нами птицы!
Силясь, я хочу представить:
Танец мне всего лишь снится.
Мы сочинены Иисусом,
Мы сочинены слогами.
Нас не разорвать лимонкой,
Нас не разорвать руками.
Нам с тобой везет, как трупам,
Мы с тобой горды, как мыши.
Наша кровь бурлит в сосудах,
И мы судорожно дышим.
Твои беленькие туфли,
Чистые, как взгляд ребенка,
Месят кровь погибших рядом —
Кровь невинного ягненка.
Мне настолько безразлично:
Туш играл оркестр иль траур.
Моя кровь стекает в лужу,
Брызжет краснотой на мрамор.
О, Ромео и Джульетта!
Ваша кровь одной рекою,
Наши кости вперемешку.
С вами мы одной судьбою.
1994 г.
Завядшие цветы
Брызжет солнце соком страсти,
Кровь сочится, как вода.
И открыть ворота настежь
Не составило труда.
И нет дела им до боли,
Смело в душу сапогом.
Только, насладившись телом,
Они бросят и твой дом.
А потом, пройдя сквозь время,
В отраженье взглянешь ты.
Не пугайся: ты похожа
На завядшие цветы.
И в кристально – чистых слезах
Ты отыщешь свой покой.
Но мольбы твои напрасны:
Был один – войдет другой.
И опять измято платье,
И опять вина сполна.
Не мечтай, вокруг все тихо.
Ты осталась одна.
А потом, пройдя сквозь время,
В отраженье взглянешь ты.
Не пугайся, что похожа
На завядшие цветы.
И тогда сединка в пряди
А за ней – в глазах тоска.
Где возьмешь ты, киска, силы,
Для последнего броска?
1994 г.
Черная береза
Произросла, заполнив вакуум в моей душе.
Спеленала ветками, обвивала корнями,
Целовала листьями, запрещала червями,
И, как птичке в клеточке, не давала воли мне.
И смущалась краскою бледная невесточка
С русою косичкою, да мне дождь по темечку.
А когда забилась во мне птица – волюшка,
Ястреб – хищник выклевал глаз ей, словно семечку.
Засыхала, милая, расслабляя хваточку,
Осыпались веточки, видно, врач, отнюдь, не врал.
Опадали листики, уходили черви прочь,
Оставалась клеточка, да в ней труп мой пахнуть стал.
Охала под ласкою бедная старушечка,
Пахло седым волосом и сухой землицею.
Я – мертвее мертвого, сердце перекошено,
И уходят дни мои целой вереницею.
1995 г.
Апокалипсис
Чтоб не попасть под дождь стеклянных обломков,
Чтоб не встать на путь в беспокойный сон,
Клокочущий мир, исхлестанный ветром,
Нас клонит в коленях арктическим льдом.
Восьмой день творенья – так тошно и нудно!
Мертвы все легенды, а нам сдохнуть в лом.
Эй, зловредный бесенок, брат нашей надежды,
Выносим Христа! Это дьявольский дом.
Грохочущий курс набрал обороты,
Застыли все люди, из камня их взгляд.
Пусть с птичьих высот онемевший апостол
Глядит на долину, где каждый был свят.
Горды мясники в окровавленных фартуках —
Отличники школ равнодушных сердец.
Бойся их взглядов сильней шага с крыши,
Ведь их изголовье – терновый венец.
Плесневеют луга, а на небе ни облачка,
Под скаем задыхаются анютины глазки.
"Пудинг с напалмом" – любимое блюдо
Тех, кто не может без кислородной маски.
В костер подсыпаются новые чувства —
Остатки тепла предыдущего тленья.
Все хорошо, все так великолепно,
Да души умерших без погребенья.
1996 г.
Наваждение Е. М
Из‑за нее никогда не сражались мужчины,
Она всегда находилась в тени.
И в нудном бесцелии, полном смятенья,
Тянулись ее неказистые дни.
Серая мышь обывательских нор,
Светлая память Наташе Ростовой.
Как буря на нас приближается час:
Воздушным движеньем она свергнет каноны.
И она поведет за собой взмахом крыла,
И те, кто останутся верными ей,
Никогда не поверят, что она умерла.
Мне грезится: ангел спустился с небес —
В шелках, с алой лентой и в женском обличье.
Клянешься ли ты, лицезрев эту плоть,
Что сдержишь эмоции в рамках приличья?
Желай ее неги, отпетый маньяк!
Тебе – блеск и страсть в пьянительном взгляде!
Настойчив будь, жди – предоставится шанс
Зажать в руках птицу к греховной отраде.
Но она поведет за собой взмахом крыла,
И те, кто останутся верными ей,
Никогда не поверят, что она умерла.
Но нет, обладатель безумнейших глаз,
На сей раз получится все по – иному:
Объятая пламенем, в обнимку с огнем
Святая Елена выйдет из дома.
Пускай станет смерть до обиды ничтожной,
А пепел от перьев сроднится с землей.
Прости, живой факел, на небе нет места,
Стоит пыль столбом и пуст путь за тобой.
Но она поведет за собой взмахом крыла,
И те, кто останутся верными ей,
Никогда не поверят, что она умерла —
Эта девушка в огне.
1997 г.
Лихолетье
Упитай меня сном до свинячьих размеров,
Положи мирно руки на в испарине лоб.
Ощути удар пульса, вкупе глубину бреда,
Зафиксируй на пленку летальный озноб.
Рассекай рукой воздух, чтобы стал миг короче,
Помоги мне забыться, дай волшебный наркоз.
Разреши моим чувствам между сердцем и сердцем
Челноком пробежаться, пока в силе гипноз.
Здесь без нас ровно так же,
Как если мы здесь:
Колыбельно пух с перьями
Стремится к земле.
Не рождаются те,
Кто бы крикнул: "Я есть!".
Дети сызмала приучены
Копаться в белье.
Под моими ногами плетут оргии черви,
С головою ныряя в мой холерный плевок.
Тело болью ослаблено, напряжены нервы.
Все, на что я способен – это взгляд, как упрек.
По ту сторону – дым, по ту сторону – слякоть,
Наш фарватер – по ветру, а примета – беда.
Час от часа не легче, скоро за поворотом
Персональный волхв скажет: "Не ходите туда!".
Здесь без нас ровно так же,
Как если мы здесь:
Колыбельно пух с перьями
Стремится к земле.
Не рождаются те,
Кто бы крикнул: "Я есмь!".
Дети сызмала приучены
Копаться в белье.
1997 г.
Васильковые сны наяву
Золотым мальчиком за солнечным зайчиком
По полю летнему бегал деньком.
Сливочным пальчиком касался крыл бабочек
И дивил святцев сонм спекшимся молоком.
В расшитой рубашечке среди незабудочек
Кудрями пшеничными зелень разбавлял.
То был днем последненьким, впереди – взросление:
Вещь противна – пакостна, да кабы знал …
Тенью черно – угольной, с сальными лохмотьями
Бесы прокаженные сзади подошли.
В чертов хоровод сплелись сетью неразрывною.
За ладошки спрятался, да они нашли.
Хохотом болезненным неба