Завтра едет Савченко за всем и за письмами, и быть может, поймает и твою пачку. Твои два письма получил в разгар боя, но дали мне уже их на другой день (трудно было под огнем разбирать)… Заставляй старшего сына писать мне письма; мне так мила здесь каждая из ваших строчек; придут они все пачкой, но ведь и газеты мы читаем месяц спустя. Дай твое личико и глазки, моя драгоценная женушка; будь у детей, с ними много у тебя заботы. Подставляй всех малышей, я их буду целовать во все места, по очереди.
Пиши знакомым, чтобы писали… все какое-либо и дойдет.
Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.
Дорогая моя и золотая женочка!
Приехал какой-то казак купец и привез от тебя письмо из Деражни, письмо от 15 сентября… большущий подарок. Я казакам еще не даю его читать, все сам перечитываю. Это третье письмо от тебя, других писем, а также посылок я не получал. Я рад, что вы здоровы и веселы, я так и думал: теперь не время ныть и предаваться праздным скорбям. Сейчас по газете узнал, что Иван Львович Чарторижский назначен Тарнопольским губернатором. Когда-то мы шутили на эту тему, а теперь вот, оказывается, правда. Может попробовать некоторые письма направлять мне через него; он снесется по телефону со Львовом и лучше перешлет их мне. Прочитал про Л[еонида] И[вановича] [Жигалина] с грустью: старика, конечно, жаль, как всякого несчастного и обездоленного, но для дела его удаление было спасением, это мне теперь совершенно ясно.
Относительно квартиры нашей особенно не беспокойся; я имею право не платить со времени объявления мобилизации… впрочем, лучше сделать по-хорошему. Ты, по-видимому, с детворой хорошо устроилась, мальчики пойдут вперед естественным и незаметным путем, а девчонка будет болтаться около. Сколько платишь за квартиру? Получаешь ли в Петербурге деньги, которые я тебе определил? Хорошо было бы, если бы в Каменце ты застала Писарева и с ним отправила бы все вещи. Посылать тебе свое статское не буду: оно не занимает много места, а в пути может пропасть.
Письма в Петроград и телеграммы я посылал по старому адресу, и если они не дошли до тебя, то справься и ты их найдешь… У нас сейчас довольно холодно и грязно; идет дождь вперемежку со снегом. Пришлось вчера сделать около 30 верст, и вернулся весь по уши грязный, сапоги начинают сдавать… вода не проходит благодаря калошам, а крупинки грязи как-то попадают. Из этого горного местечка я пишу тебе уже второе письмо. Нам немного повезло: стоим на одном месте шестой день, это в первый раз, раньше максимум (Ходоров) оставались три дня. Между прочим, недалеко от Ходорова, находится деревня Псари[ы?], родовое имение Псары-Псарского; когда-то он из него мне телеграфировал через Ходоров… я еще не мог понять. Где они теперь? Как себя чувствуют?
Хочу сейчас заставить Осипа написать тебе несколько строчек… у него вспухла рука, и он мается вторую неделю. У меня накопились деньги, и думаю их как-нибудь тебе перевести. Позавчера вытащил нашу «лестницу», всем показывал и сам любовался… вынул в первый раз. Давай, моя золотая, твои глазки, личико… буду их много целовать, и подставляй малышей один за другим.
Обнимаю, целую и благословляю вас.
Ваш муж и отец Андрей. Целуй папу, маму, знакомых.
Дорогая моя, ненаглядная и золотая женушка!
Сегодня у меня огромный праздник: я сразу получил целую кипу твоих писем. У меня было много дела, и они полежали около меня с полчаса, а затем я начал их читать… Рядом с твоими пришло письмо от Фроловой, которая спрашивает меня, что сталось с Виктором Михайловичем; я знаю что вначале из Городка он ей писал много, а теперь, кажется, стал писать мало, да и письма не доходят. Буду ему сегодня говорить, когда придет обоз, он у нас обыкновенно при обозе; и странно, письмо ее вскрыто военной цензурой, а из твоих – дошедших – ни одно. Очевидно, к твоей руке привыкли и знают, что пишет моя жена, а она лишнего не напишет.
Возвращаюсь к твоим письмам; их я получил утром, а вечером, быть может, получу и твою посылку, о ней мне уже передали. Тебе сказали правду: Голубинский и Костя Зимин убиты, первый под Бучачем 10 августа (у Джурина, как говорят официально), второй – через день, 12 августа, под Монастержеской… Я не хотел тебе писать об этом по многим причинам. Есть у нас и убитые (немного), и раненые, ты можешь об них прочитать, а теперь в Каменце, вероятно, и узнала. Мне как-то не хотелось быть вестником смерти, да и люди-то все близкие… мы и в своем-то кругу стараемся об этом говорить поменьше. Пишу я тебе обычно при первой к тому возможности, но таковая приходит очень редко, то дело какое-нибудь, то работа по штабу; тому объясни, того успокой… не видишь, как пролетел день, а подойдет время ко сну (часто часа на 3–4, а то и меньше), бухнешься как мертвый; да часто и писать нельзя и нечем… поле, где и ночуем.
Письма твои оживили мне все, что у меня самого дорогого. У вас дело налажено, мальчики учатся, девочка болтается. Это письмо – только что узнал – тебе передаст мальчик Архип, который служит генералу Павлову. Дай ему что-либо для меня; если ты переслала мне пальто, башлык, то мне надо бы еще сапоги (простые и просторные) и теплые чулки… последнее особенно важно. Архип тебе кое-что расскажет. Скажи Любови Юлиановне, чтобы она не беспокоилась о Сергее Михайловиче: к нам на фронт он приезжает сравнительно редко, более в обозе первого разряда или в тылу по хозяйственным разъездам, под огнем бывает как редкое исключение. Федорову передал о ваших встречах, он очень доволен; передай это жене, когда с нею увидишься. Архипу много не давай. Ему разрешено провезти только мне. Мысли путаются, и хочется много сказать, и забываешь, и остерегаешься. Черкни с Архипом, получаешь ли ты деньги? Я просил Пуцилло переслать тебе 1000 рублей, получила ли? Адрес пишу, как видишь; у тебя дом стоит и 11/89 и еще 11/13 … поправь, как надо. Если деньги не дойдут по адресу (у Пуцилло нап[исано] Пет[роградская] Сторона, Малый проспект, д. 11/89), то наведайся в почтовую контору. Зовут обедать. Засиделись за рассказами и просмотром юмористического журнала. Завтра, если успею, напишу еще…
А теперь, моя редкая, давай глазки, буду их целовать без конца. Целуй деток. Обнимаю и благословляю. Ваш отец и муж Андрей.
Кланяйся знакомым.
Р. S. Что нашла в Каменце? Думаю, что захватишь там Писарева. Ложусь спать, час вечера… во сне увижу тебя…
Дорогой мой жен!
Архип еще не уехал, и я пишу вновь. Ты спрашиваешь, с кем я играю в карты? Я улыбнулся, читая этот вопрос. Играем в карты с австрийцами… и только. В Ходорове я сел, но через 40 минут бросил, что-то было нужно. В Барыне поиграл часа два. Всего за два с половиной месяца два раза. Совершенно никакого интереса. Так устаем, и так все, кроме нашего дела, рисуется пустым и преходящим, что не поймешь, как мог играть в мирное время. Война – это что-то особенное, она все меняет, все освещает под своим углом, все расценивает и раскладывает по-своему. О ней книги написаны, а ничего ясного не сказано.
Очень тебя в свое время обеспокоил уход Л[еонида] И[вановича] [Жигалина], ты думала, это и на мне как-либо отзовется. Ты права в том смысле, что отозвалось бы, если бы он оставался, потому что с ним можно испортить все, а с этим и свое имя, но он ушел… Это счастье для дела и для меня лично. Об этом поговорим потом. Я тебе говорил о сапогах, теплых чулках; мне еще нужны ночные рубашки, если можно, с воротничками. Кальсон у меня много (нашел на пути), а рубах нет. На походе я полюбил какао и пью его с большим удовольствием… т. е. пил, его нет у нас уже две недели. Пышки иногда устраиваются, и я блаженствую, а товарищи подшучивают. Нас небольшая штабная компания, вместе с генер[алом] Павловым (входит часто и А. Н. Ончоков), и мы живем дружно и тесно… хотели сняться, да не нашли фотографии […]. Третий день стоим на месте и облегченно вздыхаем. Осип и Сидоренко перечитали все письма и очень довольны… все анализируем и делимся впечатлениями: большой нам праздник. Зовут обедать.
Целую мою ненаглядную женку и наших птенчат.
Дорогая моя Женюрка!
Едет офицер в Киев за покупками для офицеров, и я пишу тебе. Я заказал ему валенки, сапоги, теплые чулки и башлык. Если от тебя получу кое-что из этого, будет неплохо: лучшее оставляю себе, другое Осипу или Сидоренко. Получили от тебя вчера две посылки – теплые вещи и еду; все разобрали, ребята в восторге; я их благословил, икону передал Васкевичу… Сейчас Сидоренко перебирает белье… всего много, но ночные рубашки без воротничков и горло голое… крахмаленых мы давно не носим. Сегодня был в бане и чувствую себя чистым и легким. Бриться позволяю себе дней через 4–5, когда позволяют австрийцы; зубы полоскаю дня через 1–2 (теплой воды и зуб[ного] порошка достать труднее). Словом, все мы стараемся при первой возможности приблизиться к человеческому образу. Теплые чулки твои надел вчера же и… славно. Сколько ты получаешь, напиши мне, я забыл; хватает ли? Деньги пусть лежат в Торгово-промышленном банке, сколько дают процентов? Надо бы, чтобы давали не менее 4,5 %, а то и более. С этим же офицером, если возьмет, пошлю тебе 800 рублей. Пуцилло переслал тебе только 400.
Смеялся много над письмами мальчиков и дочки, делился и с товарищами. Сегодня после трех недель перестало лить, день ясный и достаточно теплый. В своем адресе ко мне не прибавляй 12-й корпус, мы давно не в нем, а из-за этой приписки письма далеко залетают. Просто: «В действующую армию, во 2-ю каз[ачью] Сво[дную] дивизию. Мне».
Надо приниматься за дела.
Крепко вас всех обнимаю, целую и благословляю.