— Смотри, мужики обнимаются и целуются, слезы вытирают… Чудеса!..
— Не знаю, как с чудесами, — Габати поскреб в бороде и задумчиво продолжал, — а когда сходятся после стольких лет солдаты, бывают и слезы и целуются тоже и в обнимку ходят… Ничего в том удивительного нет.
И действительно, только и слышались возгласы: «Это ты? Живой?..» За этим следовали хлопки по плечу, хруст костей, чмоканье — казаха с татарином или балкарцем, узбека с грузином, таджика с армянином или азербайджанцем, осетина с эстонцем или латышом, русского с дагестанцем или кабардинца с украинцем… И в самом деле, разве в смертельные минуты минувшей битвы кто-либо задумывался о том, какой кто национальности? Было и есть братство, фронтовая дружба простых честных людей.
И Габати заметили. Первым к нему обернулся пожилой генерал. Перебирая осетинские слова, он пробасил:
— А-а-а, хуцауштан, Уастырджи[2], гвардии матрос Тахохов, живой! — И, обняв, начал целовать: — Здравствуй, здравствуй, хуцауштан!
От генерала Габати попал в объятия другого, еще более здорового и плотного моряка с коротко постриженными черными усами. Чаба услышала, как они обменялись восклицаниями: «Габати, это ты?» — «Я, это я, комбат! Бета, дорогой!» А потом они оба исчезли в волнующемся потоке людей. Деревенская старуха почувствовала себя одинокой среди колыхавшейся толпы и растерялась. Оставалось одно: подняться по гранитной лестнице и стоять у входных дверей.
Вскоре по этой лестнице поднялась худощавая женщина — Председатель Президиума Верховного Совета республики — в сопровождении строго одетых мужчин. Перед ними распахнулись широкие стеклянные двери нового прекрасного здания. Вход преградила красная шелковая лента. Кто-то подал худощавой женщине ножницы, и она обернулась к публике, торжественно произнесла по-русски какие-то слова, которые Чаба не поняла. Перерезанная лепта сверкнула и разлетелась в стороны. Люди хлынули в театр, на ходу показывая контролеру пригласительные билеты.
Войдя в фойе — просторное, солнечное и блестевшее, как зеркало, Чаба забыла о своих волнениях…
«И в церкви не увидишь такую красоту!» — повторяла она про себя, стесняясь ходить в запыленной обуви по зеркальному паркету. И завидовала молодым и пожилым женщинам, ступавшим по паркету в блестящих лакированных туфлях на высоких каблуках и шуршавших праздничными нарядами. Гордилась теми, на чьей груди лучились ленты орденов и медалей, сверкала эмаль депутатских значков. Чаба узнала Веру Салбиеву, которая в войну командовала пехотным батальоном. Тут же с Чабой и Габати поздоровалась боевая летчица Плита Даурова — Дика… А вот и Саламова! Осетинка-профессор, доктор медицинских наук — в погонах полковника, на груди ордена… Женщины-горянки — матери прославленных Героев и сами Герои Труда. Супруги Тахоховы поравнялись с подругами — Еленой Битиевой и Поли Болоевой, — одна из них держала под руку мать пятерых погибших в войне братьев Калаговых, другая поддерживала мать Героя Советского Союза. Сзади, сгорбившись, шла щупленькая старая женщина, родившая и воспитавшая семерых сынов, семерых воинов Газдановых, оставшихся на поле брани. Шла столетняя осетинка Аминат, мать Плиева — дважды Героя, генерала армии, чьи легендарные рейды под Сталинградом и на полях Украины, в Белоруссии, Румынии и Чехословакии во главе с бесстрашными казаками вошли в славную историю Отечественной войны…
…Взор переполненного зала, в середине которого сидели супруги Тахоховы, был устремлен на сцену. На фоне белоснежных гор меч, рассекавший фашистскую свастику, на алом кумаче гвардейская лента — знак немеркнущей доблести и славы. У кумачовых знамен застыли курсанты в парадной форме и с автоматами. Знамена трудовой и боевой славы… Одно из них венчает орден Ленина, которым отмечен подвиг Осетии.
— Звездный президиум! — прошептал Тахохов, на секунду оторвавшись от сцены и посмотрев на свою старуху.
— И ты всех знаешь, кто там сидит? — не без гордости спросила Чаба.
— Не соврать бы, ахсин. А может, и всех знал. Двадцать пять лет назад все были молодыми и живыми…
На трибуну поднялся чернявый, средних лет докладчик.
— В памяти грядущих поколений останется тревожное утро двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года, когда немецко-фашистские захватчики вероломно напали на нашу Родину, — говорил он спокойно и деловито.
— Издалека он завел, — неодобрительно заметила Чаба.
— Нет, дорогая, с самого начала, — вздохнул Габати…
Начало
Древний Моздок в эти жаркие и душные дни августа 1942 года походил на бушующий вулкан: дрожала и гудела сухая, потрескавшаяся земля, рушились и горели дома, черный дым и пыль закрыли небо над городом, от взрывов бомб и гула снарядов немело все живое.
Люди покинули свое жилье и уходили на восток, присоединившись к нескончаемому потоку беженцев. Разрозненные подразделения воинской части тоже отступали через Моздок на правый берег Терека, чтобы перегруппироваться и снова вступить в бой.
Комендант, его помощники и оставшиеся в их распоряжении бойцы старались навести порядок — «пробки» на дорогах и улицах быстро рассасывались, подбирались трупы, раненых отвозили в полевые санчасти, быстро отправляли эшелоны. Отставшие от своих подразделений солдаты и офицеры обеспечивались питанием, одеждой и обувью. И их тут же направляли на пункты сбора.
И вдруг:
— В очереди за продуктами — подозрительная личность, — доложил коменданту его помощник лейтенант Михалев.
— Не может быть! — усомнился комендант. — Сомнительные личности обычно обходят нас. Чепуха какая-то, лейтенант.
— Посудите сами, товарищ старший лейтенант, — настаивал Михалев. — Высокий такой, в плечах — во! Стоит в очереди с солдатами и прислушивается, чем они дышат… Под мышкой держит полбуханки черного хлеба, грязного-прегрязного…
— А в чем одет?
— Странно как-то… В одном белье — тоже грязном и изорванном…
— Посади его на гауптвахту, а там разберемся, — приказал комендант и занялся своими делами.
— Есть посадить! — повторил Михалев, повернулся и вышел.
После отбоя воздушной тревоги лейтенант снова зашел к своему начальнику.
— Чокнутый он какой-то! Знаете, что несет! Твердит, что он генерал… Да еще Герой Советского Союза…
Комендант молча выслушал помощника, а потом спросил:
— Документы проверил?
— Нет у него ничего… Голая болтовня, — махнул рукой лейтенант.
— А ну веди его сюда. Сейчас мы его разгенералим, — приказал он.
Вскоре Михалев привел задержанного.
— Ну, гражданин? — спросил комендант вошедшего, который по-прежнему держал под мышкой полбуханки черного хлеба.
— Не гражданин, а генерал-майор, — поправил тот.
— О-о-о! Вроде бы не видно… — старший лейтенант измерил его взглядом острых глаз.
Мужчина в белье разломал хлеб на две части. К удивлению коменданта и его помощника, он вынул из хлеба Золотую Звезду и партбилет.
Комендант просмотрел партбилет, потом сверил фотографию с личностью и встал.
— Извините, товарищ генерал-майор, — козырнул старший лейтенант. — Но почему вы сразу к нам не обратились?
— В двух словах не объяснишь всего, товарищ старший лейтенант. — Генерал присел. — Может, найдется, во что обмундировать меня?
— Попробуем, товарищ генерал, — отчеканил комендант. — Размеры только…
— До тонкостей ли сейчас? Несите что есть.
— Лейтенант, одеть товарища генерала, — приказал комендант.
— Есть одеть! — повторил Михалев и быстро вышел. После ухода Михалева наступило неловкое молчание. Коменданту хотелось узнать, что заставило генерала оказаться в исподнем. Может, струхнул и бросил свою часть, снял форму и спасает свою душу? Тысячи сомнений сверлили коменданту голову.
Генерал понял его и прервал неловкое молчание:
— Война, товарищ старший лейтенант. И моему виду не удивляйтесь. Война может поставить человека в самые нелепые ситуации.
— Согласитесь, представить генерала в такой форме… — заговорил комендант, косясь на сидевшего перед ним человека. — Мне пришлось начинать войну на границе. Потом воевал в Одессе до последнего часа. И оборонял Севастополь, пока вражеская пуля не обожгла все нутро… Из госпиталя вот сюда попал…
— Все верно, старший лейтенант, и я не первый день на фронте, — прервал его генерал и поднялся. — Наша оборона на Куме, Маныче и Малке смята фашистскими танками и эсэсовцами. С минуты на минуту могут занять и твой Моздок… На Куме я чудом спасся: реку переплыл под пулеметным и автоматным огнем. Не было времени думать о форме, в реке она осталась. Пришлось скинуть. А как случилось, что генерал без войска оказался, в другой раз объясню. На войне и такое бывает… Где же твой лейтенант запропал? — Генерал нервно шагал по цементному полу босыми ногами. — Ковер бы хоть какой постелили, а то ноги коченеют, насморк тут у тебя заработаешь…
В полуподвальном помещении под разбитым бомбой домом действительно было прохладно, зато сравнительно безопасно.
— Разрешите, товарищ генерал? — ввалился Михалев и положил на стол принесенную амуницию.
— Это хорошо! — повеселел генерал и стал быстро натягивать на себя брюки.
Теперь «гражданин» был одет по форме: брюки с лампасами, правда, оказались узковатые, китель неглаженый и тесноватый в плечах, сапоги тоже были не совсем по ноге, но все это шло ему. И старший лейтенант попросил:
— Разрешите, товарищ генерал, Звезду вам прикрепить?
— Теперь это можно, — улыбнулся генерал, опуская партбилет в карман нового кителя. — Скажите, мосты через Терек еще не взорваны? Мне в штаб армии.
— Мосты, товарищ генерал, еще целы, — доложил старший лейтенант и приказал своему помощнику — Михалев, сопровождать товарища генерала, лично доставить на моей машине в штаб армии.
— Есть сопровождать! — повторил лейтенант и обернулся к генералу: — Прошу в машину.
— Ну, до встречи, старший лейтенант! — Генерал пожал коменданту руку. — Как фамилия?