— Неважно, — ответил Павел немедленно. Его снова обхватили и поцеловали… Снова в губы.
— Я знала. — Она отпустила его. — Знала, что ты когда-нибудь решишься. Ты у меня умница! Ну, заходи!
— Куда?
Она рассмеялась.
— Ко мне, ко мне! Переодеваться будем! У тебя вид, будто с огорода приехал. В следующий раз захвати с собой грабли, вот тогда будет маскировка!
Павел никак не мог переступить порог.
— Ты же хотел видеть, как я переодеваюсь… — Она понизила голос. — Да?
— Да, — ответил он мгновенно пересохшими губами и вошёл.
Он облизнул губы и потёр лоб, несколько раз. Та самая комната. Он видел её много раз. Где? В воображении. Видел каждую деталь её, каждую мелочь. Вот диван, он же кровать — старый, скрипучий, видавший виды, достался от прежних хозяев квартиры. Правая ножка подломлена, у дальнего левого угла матрас промят так, словно там слон топтался. Шкаф за диваном, платяной шкаф, на дверце его старинное, но целое и не слишком помутневшее зеркало. Но Павел не видел, ни разу не видел, как она раздевается. Видел её обнажённую — о да, видел, конечно, не раз. Но она всегда гасила свет и, торопливо сбросив халат или во что была одета, в углу, быстро пряталась под одеяло. А утром, если замечала, что Павел уже проснулся, просила отвернуться и не смотреть.
А сейчас…
Сейчас она подошла к зеркалу и посмотрела в глаза отражению Павла. Улыбнулась. Медленно расстегнула рубашку — никогда не видел её в майках, всегда рубашка, всегда старенькая, хотя и не ветхая, не дырявая — дыры в одежде в этом доме долго не живут. Их или штопают, или выбрасывают вместе с одеждой. Павел помотал головой, вот ведь лезет что в голову! Она расстегнула рубашку, верхнюю пуговицу, ещё одну, обнажая плечо, потом грудь… голова Павла начала кружиться. Настоящая! Она настоящая, это всё на самом деле! Елена расстегнула все пуговицы на рубашке и рукавах, медленно подняла руки над головой, завела за спину… Рубашка упала к её ногам. Невообразимо, нестерпимо красива… Елена повернула голову, посмотрела Павлу в глаза, не переставая улыбаться. Что ты делаешь со мной… Лена, милая, невероятная и невозможная, что ты делаешь?
Джинсы. Дома она носит только штаны, а на улицу одевает их, только если идёт в гости. А так — юбки, платья. Поди найди сейчас девушку, которая любит носить платье! Лена расстегнула пуговку, чуть повернулась — худая, ещё немного, и можно звать тощей — и джинсы падают к ногам. Шаг, другой… В сторону Павла. Она резко присела, и встала уже совсем нагая. Павел и хотел закрыть глаза, и не мог. Елена подобрала с дивана халат, шагнула к Павлу.
Остановилась в шаге от него. Запах её волос, кожи… Немыслимо, немыслимо…
— Хочешь? — спросила она одними губами. И улыбнулась, рассмеялась, падая ему в объятия, и халат упал, свернулся обиженной кошкой у ног, и никому не было до него дела…
…Он помнил только, что долго не мог отпустить её, боялся, что отнимет руку — и растает Елена, пропадёт, сгинет навсегда, а сам Павел окажется дома, и Мария будет ворчать, и не замечать его присутствия, и…
— Паша? — Оказалось, они оба уже одеты. У Елены нашлась и его одежда. Потрёпанные, но вполне приличные джинсы. И рубашка, тоже вполне приличная. И даже всё остальное нашлось, включая тапочки.
— Паша, — шепнула она на ухо. — Я не убегу! Правда-правда! Пусти, мне уже почти больно! — и поцеловала его в шею.
И снова вскипела кровь.
— Нет. — Смеясь, она оттолкнула его. — Нет, не сейчас! Ты же есть захочешь? Пить захочешь? А кормить тебя нечем! Вставай, поможешь мне.
— С удовольствием! — Он поднял её на руках. Елена снова рассмеялась. Невозможно… То же лицо, треугольное, те же короткие волосы, их запах… одуряющий запах осени. Кожа, и шрамы — на левом бедре и спине, выросла в деревне, а там топоры да вилы ошибок не прощают. Каждая родинка, каждая линия на коже — всё помнит, всё-всё, и найдёт с закрытыми глазами.
— Ты сильный, — шепнула она, обнимая его за шею. — Пусти, обед приготовлю! Я у тебя много сил отниму, так и знай!
Он хотел, чтобы она его поцеловала. И она поцеловала. И сразу же отстранилась.
— Сходишь в магазин, — велела она. — В доме нет масла, яиц… — она перечисляла. Память у Павла хорошая. Всё помнит. — Деньги есть?
Павел чуть не покраснел.
— Ничего страшного. — Она снова поцеловала. — Вон там, в вазочке возьми. И не ругайся с бабушкой Лизой!
— Кто такая бабушка Лиза? — поинтересовался Павел уже в прихожей.
— Шварцберг Елизавета Афанасьевна, — пояснила Елена, остановившись в дверном проёме. — Она добрая! И вовсе не сплетница! Не обижай её, соседка всё-таки!
— Шварцберг! — поразился Павел. Вот не знал. — Ты мне весь список назвала?
— Минералку! — крикнула Елена уже из кухни. — С лебедями! Возьми две бутылки!
— В магазин? — задала ненужный вопрос бабушка Шварцберг. Так её звал теперь про себя Павел. Но походила она вовсе не на арийку, а на Бабу-Ягу на пенсии — неведомо зачем обменявшую избушку на курьих ножках на однокомнатную квартиру на окраине города.
— В магазин, бабушка Лиза, — отозвался Павел уже почти весело. Афанасьевна подняла голову. Точно, Баба-Яга! Один нос крючком чего стоит!
— Бабушка! — проворчала она, взяла тросточку в руку. — Это я Леночке бабушка Лиза, а тебе гражданка Шварцберг!
— Да, бабушка Лиза!
— Вот я тебя! — пригрозила Афанасьевна палкой, но угрозы не выполнила. — Ты вот что, друг любезный Паша, ты мне там молока купи. Такого, что в прямоугольных пакетах, с синей коровой, нежирное. Запомнил?
— Запомнил! — настроение стало совсем хорошее. — Что-нибудь ещё?
— Водички мне, просто водички, — подумав, пожелала Афанасьевна. — Ну всё, беги давай, ждут ведь тебя!
В магазине что-то было не так. Продавалось другие продукты, по другим ценам. Но почему-то казалось, что продавщицы и кассирши его, Павла, прекрасно знают. А может, у них всех было с утра хорошее настроение.
Павел взял всё, кроме минеральной воды — всегда что-нибудь, да забудешь — и снова вернулся в магазин, и снова получил улыбку от той же самой кассирши. Странно. Очень странно!
Бабушка Шварцберг осталась очень довольна.
— Вот умница, вот молодец, — одобрительно покивала она. — Обрадовал старушку. А сейчас домой, ждут ведь тебя!
И не возникло желания сказать в ответ что-нибудь резкое.
— Слушаюсь, — улыбнулся ей Павел и поднялся к двери чуть не бегом. Ого, в кармане ключ! Елена никогда не давала ключей от своей квартиры, всегда открывала сама, встречала сама…
Елена работала, на кухне. Готовила обед. Это казалось волшебством — так всё быстро нарезалось, ставилось на плиту и в печку. Улыбнулась Павлу — давай, разложи куда надо — и он разложил. И остановился, глядя, как та работает. Странно, что она в халате, неужели ей не жарко? Он улучил момент, когда она перестала нарезать овощи, обнял её, встав позади. Елена запрокинула голову, чтобы он мог поцеловать её, и шепнула.
— Всё, иди, займись делом, я скоро!
И Павел пошёл заниматься делом.
Вначале вернул всю сдачу в ту самую вазочку. Забавно, у них дома мама тоже откладывала деньги на хозяйство в вазочку. Было принято: нужно что купить что-то из продуктов — берёшь, покупаешь, возвращаешь туда чек и сдачу. Никогда дома с этим не было недоразумений.
И здесь то же самое. По совести, это очень приятно.
Я сплю, подумал Павел. Ну не может этого быть! Я выдумал всё это когда-то… или не выдумал? Или видел, но почему-то захотел забыть?
Всё, прочь мысли, прочь! Елена здесь, настоящая — не так давно мог в этом очень хорошо убедиться…
Я дома, осознал Павел. Я чувствую себя дома. Не «как» дома, а просто — дома. Я тут живу. Я приехал, чтобы здесь жить, здесь, с Еленой. Всё, точка. Он прошёлся по комнате. Елена не позволяла чинить диван, не объясняя — почему. А так легко «вылечить» ему ножку! Ну ладно, есть всё остальное. Там, где остались Маша и Вика, не скрипит ни одна половица, ни дверь, нет сломанных стульев. Дерево любит тебя, говорит Пал Палыч, учитель труда, я такое сразу вижу. Тебе, парень, в плотники, а то и столяры нужно. Талант!
…Павел сам не заметил, как взял инструмент — с инструментом у Лены небогато, но это поправимо. Взял и принялся приводить в порядок стулья, столы, двери. Когда он «починил» второй стул (любит хозяйка качаться на них, есть такой грех), то увидел, что Лена стоит в дверном проёме и смотрит, как он работает.
Вот это его ничуть не раздражало. А вот если смотрит Маша, то невозможно работать. Вика не мешает, Лена не мешает. Как здорово!
Она сняла фартук, пригладила волосы.
— Умница ты моя! — подошла, наклонилась и поцеловала. — У меня там ещё ножей полный стол…
Павел улыбнулся. Лена не любит точить ножи. Говорит, они этого не любят, режутся в ответ. Вот пользоваться ими — нормально, никогда не режется, а вот точить… Павел однажды посмеялся над этим, и так Лена обиделась, что Павел понял — над этим не шутят. Мало ли какие у человека «пунктики». У всех ведь есть.
— Сейчас наточу, — пообещал он.
— Не-е-ет! Сейчас мы будем обедать! Я уже есть хочу, сил нет. Всё, оставь инструменты и…
Он снова подхватил её — ловко, Лена только ойкнула и рассмеялась.
— Нет, — шепнула она. — Не сейчас, не сейчас. Покушай, наберись сил… они пригодятся! Вечером отговорки слушать не буду! — И стукнула кулачками по спине. — Пусти! Мясо стынет, а подогретое уже не то!
— Не пущу!
— Тогда неси на кухню, — согласилась она. — Мастер ты мой… неси, неси. Я тяжёлая!
Глава 2
Она доверила ему мыть посуду — вовсе не смешно, учитывая, что Елена относилась к кухне, как к храму. Как сам Павел относится к своей мастерской. Но совесть не позволяла всё оставлять на неё. И то Елена не ушла, а уселась рядом. Улыбалась и смотрела. Никогда не советует под руку, не даёт указаний. Всегда дождётся, когда спросят. Как с ней легко и приятно!