Среди остальных мыслей хозяина он уловил еще толику собачьего запаха. Ничего странного, Пай знал, где работает Андрей и чем занимается, так что собачьими и кошачьими запахами его не удивишь. Но вот мысли были озабоченные, одиночество рыжею собрата-охотника шевелилось на краю этих мыслей.
По кухне пошел густой липкий аромат рыбы. Но Пай не обратил на него внимания. Он почуял, что мама Вера уже совсем близко, и забегал по кухне, цокая когтями.
— Что, нравится? — спросил Андрей, улыбаясь. — Вкусно пахнет? То-то же.
Пай встал на него передними лапами и тоже улыбнулся, а языком сообщил: «Вера идет, ты что, не понимаешь?» Но он не понял, а снова полез в духовку, с тревогой глядя на то, что там происходит. Тогда пес выбежал в коридор и улегся у входной двери. Стучи своими кастрюлями и тарелками, стучи, а я маму Веру первый поцелую.
Минут через десять Вера открыла дверь и вошла в прихожую. Дом встретил ее вкуснющим запахом запеченной в духовке рыбы и прыжкам и Пая. Он, как всегда, пытался допрыгнуть до ее лица. Один раз это ему удалось.
Обычно Вера громко спрашивала: «А где же мой второй мужчина?» — но сегодня промолчала. Еще подходя к дому, она решила, что станет вести себя так, будто никакой Илоны-стажерки в природе не существует. Если не знаешь, что делать, не делай ничего. Подожди, присмотрись, почувствуй, дождись каких-то знаков. Не обязательно шагать вперед или назад, есть еще пространство справа и слева… Но и прыгать от радости, подобно Паю, Вера не собиралась.
Андрей вышел в прихожую, обнял Веру и чмокнул в щеку. Он тоже кое-что решил еще по дороге из ветеринарной клиники. Например, что не станет оправдываться, уверять, что он ни в чем не виноват. Но на всякий случай, чтобы задобрить гнев богов, им нужно принести жертву, в данном случае — вкусно накормить. Как-то необычно угостить, нерядовой ужин организовать. И никаких инцидентов обсуждать он не собирался, а собирался сделать вид, будто ничего не произошло.
Пай вертел мордочкой, глядя то на Веру, то на Андрея. И думал: если ты ни в чем не виноват, что же так суетишься с ужином? И вот эти штуки в комнате, что травой пахнут, — ты же их приносишь всегда, когда провинишься в чем-то… А ты, мамочка, если решила молчать, почему стоишь в такой демонстративно-выжидательной позе?
— Ну? — спросила женщина. — Долго мне еще ждать? — Она включила в прихожей свет. — А так?
И человек, и пес смотрели на нее в недоумении. Впрочем, мужчина уже через секунду сообразил, что во внешности хозяйки дома произошли качественные изменения. На них следовало как-то отреагировать.
Вера его опередила:
— Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду…
— Ну, конечно, всех лучшее, и любимей, и вкуснее! — сострил Андрей.
Пай успокоился: хоть немного развеселились, пусть пока и с некоторым напряжением. Он попрыгал вокруг них еще немного и ускакал в кухню.
— Ты наконец заметил мою новую прическу и макияж.
— Все я заметил. И ты меня просто о-ча-ро-ва-ла!
Он собирался не ограничиться словами, а еще разок поцеловать ее, но Вера едва заметно отстранилась.
— Погоди, прическу сомнешь… А вот я сразу заметила, что ты приготовил рыбу в духовке.
— От твоего носа ничего не скроешь, — вздохнул домашний кулинар.
Вера ушла в ванную мыть руки. Пай с нетерпением ждал под столом на кухне. Наконец ему выдали полную миску еды, и он принялся жадно лакать. Стая разделилась: Андрей остался хозяйничать на кухне, а Вера отправилась в комнату, к журнальному столику. Ничего, он к ним еще успеет.
На комоде стоял букет хризантем. По пути с работы Андрей решил, что не мешало бы его темпераментную подругу порадовать, кроме ужина, еще и цветами. Он заехал на пустеющий к вечеру Житный рынок и решительно направился в цветочные ряды. Полусонные торговки заголосили призывно, приглашая «мужчину» купить розы или герберы, но ветеринар сразу выбрал большой букет хризантем. Он точно знал, что Вера любит именно их, эти осенние цветы с острыми лепестками. Цвет он подобрал, тоже согласуясь со вкусом подруги: от палевого до густо-сиреневого.
Женщина вздохнула, погладила лепестки.
— Форель фаршированная запеченная! — Мужчина торжественно внес овальное фарфоровое блюдо. — Прошу!
— Ого!.. — Вера обожала всякую рыбу, но форель, да еще фаршированная? Этого она не ожидала. — А что, у нас какой-то праздник?
— Ну… Эм-м-м… Твой приход домой — всегда праздник! — нашелся Андрей.
Вера поводила носом над дымящейся рыбой и забыла обо всем на свете.
— Ура! — восторженно воскликнула она и подставила тарелку.
— Я же знаю, что ты за рыбу родину продашь, — усмехнулся в ycы коварный обольститель, накладывая ей самый большой кусок форели. — К рыбе полагается: мне — белое вино шардоне, тебе — твой любимый мартини бьянко.
— Бове мой! Это какая-то прелесть! — сказана с полным ртом его подруга.
— Когда я ем, я глух и нем, — поднял палец Андрей, повар и ветеринар в одном лице. — Осторожнее, рыбьи кости.
— Нет! Не стану есть, пока ты не расскажешь, из чего ты создан эту пищевую симфонию. — Вера промокнула губы салфеткой и демонстративно откинулась на подушку дивана.
— Симфонию? Ноты показать? Так и быть, раскрою тебе таинство сего шедевра! — смилостивился Двинятин. — Итак, я взял рыбу по имени форель. Между прочим, продавщица из рыбного отдела нашего супермаркета ловила ее для меня сачком минут пятнадцать. Пока не поймала самую симпатишную рыбульку.
— Ara, уже интересно.
— Затем мне понадобились: лук лиловый крымский, он сладкий потому что. Петрушка, вино белое, шампиньоны…
— О! Грибы! Еще интереснее.
— Крабы, сыр, масло сливочное.
— Сыр, крабы! Ну, ты извращенец!
— Это диагноз или комплимент?
— Сегодня воскресенье, — многозначительно напомнила Вера, — и я не доктор.
— Значит, комплимент, — торопливо постановил Андрей. — Продолжаю. Приготовил котлетную массу из сома…
Вера шутливо огляделась.
— Как?! Сом? Тут еще и сом был? — Ей хотелось дурачиться, вытеснить баловством тревожные мысли. Она наклонилась и заглянула под стол. — Сомик, ау!
Вместо сома ей в лицо прыгнул Пай и облизал губы пахнущим гречкой языком.
Вера рассмеялась, вытерла лицо салфеткой. Андрей удовлетворенно улыбался, как человек, чья хитрость удалась.
— Ну, остались детали. Мелко нарезанный лук поджарил до коричневой прозрачности и…
— У меня уже слюни до пола висят, как у Пая!
— И заполнил этой массой брюшко форели. Все.
— А крабов и все остальное ты куда дел?
— Мелко нарезал и сверху на рыбу высыпал перед запеканием. Плюс зелень.
— А-бал-деть. Ну почему ты такой потрясающий повар? Кто тебя учил?
— Это генетическое. Моя бабушка очень вкусно готовила. И я пошел в нее… Так мы есть будем? Или поговорим, пока все остынет?
— Я что, с ума сошла?! Такой вкуснотище позволить остыть! — И Вера с удовольствием принялась за еду.
Вскоре с форелью было покончено. Бокалы тоже опустели. «Сейчас музыку включат», — сонно подумал Пай. И точно, Двинятин, украдкой поглядывая на свою подругу, включил Стиви Уандера. Спасибо, что звук приглушил. Теперь можно поспать, пока они будут лизаться и разговаривать…
Но они молчали. Сегодня все было не так, как всегда.
Андрей открыл было рот, но Вера приложила свой палец к его губам.
Одно неосторожное слово могло нарушить хрупкое равновесие. И тогда лавину не остановить.
Она захотела, чтоб он сам раздел ее. Он делал это чуть дрожащими руками, а она смотрела на него глазами рыси. Поглядим, как ты справишься с этой длинной черной рубашкой, соблазнительной, полупрозрачно-шифоновой, вышитой по вороту блестящими пайетками. Ее можно было снять только через голову. Вера подняла руки… Осторожно!.. Царапается. Она сжата его руку острыми коготками.
Потом она легла на спину и разрешила снять с себя темно-серые шелковые брюки.
Оба продолжали молчать.
Лучше безмолвствовать. Когда что-то не так, не в порядке, когда хочется схватить за плечи и трясти, и кричать, — молчание становится лекарством. Молчание тогда — это ров, наполненный водой, и никакие захватчики его не преодолеют. Это отказ от игры краплеными картами. Это отказ от войны слов, но монолог тишины.
Вера осталась только в трусиках и кружевном лифчике. Она слегка толкнула Андрея на кровать и рванула с его груди джинсовую рубашку. Кнопки с сухими щелчками расстегнулись. Она, чуть застонав, погладила его по груди, потом потянула пряжку кожаного пояса.
Нет, любовь — это не химические и биологические процессы. Это не теория. Она знает это тело как свое собственное, как знает музыкант каждую ноту музыки Чайковского. Но от каждой давно знакомой ноты можно вновь и вновь испытывать ни с чем несравнимое наслаждение. И его знакомые руки не становятся чем-то обыденным. Разве может быть обыденным полет, в который эти руки отправляют?…
Только ничего не говори.
Молчание сообщает о том, что тебе есть что сказать, но ты предоставляешь право первого слова оппоненту. И оба ждут. А потом стреляют в воздух и мирно расходятся — потому что молчание подарило им согласие.
Любовная увертюра длилась столько, сколько нужно, чтобы раздуть тлеющие угли до гудящего пламени. Женщина с голодным рычанием набросилась на мужчину, будто воздерживалась целую вечность.
Мгновения страсти перетекали в сладкую истому нарастающего желания. И вдруг все точно озарилось ярчайшей радугой. Вспышка, завершающий аккорд… Они умудрились довести друг друга до такого экстаза, что потом лежали неподвижно, точно бездыханные. Силы медленно наполняли их опустошенные тела.
Сквозь сон Вера успела еще подумать, что молчание — не всегда знак согласия. Иногда оно знак страха. Страха услышать то, чего не хочется слышать. Страха потерять любимого мужчину. Страха сказать ему об этом.
Но ведь если он любит, то должен понять и пожалеть?
Нет, это все примитивные женские стереотипы, не всеми страхами можно делиться с тем, кого любишь. Нельзя непременно ожидать ответного понимания, обязывать к пониманию. Есть такие демоны, которых наружу не выпустишь. Они только твои. Радуйся, что сейчас наступило хрупкое равновесие и можно спокойно уснуть…