Так что у меня теперь новая армия – тысяча пятьдесят пехотинцев, еще сотня обозников, и две сотни алебардщиков. Роль же арбалетчиков выполняют оставшиеся на зимовку генуэзские стрелки, а то те уж слишком разгулялись в гостином дворе и позабыли без Франческо и Гильермо о дисциплине и тренировках. В сущности – целая рать по средневековым мерилам.
С января, понимая бесперспективность трех-четырех разовых тренировок в неделю, если задаваться целью, выстроить именно что армию, пусть она и продолжала называться ополчением, полностью освободил от работ на хозяйстве всех задействованных ратников.
Жильем же для нового формирования, как это ни странно, помогла Агафия Никитишна, ставшая зимой-матушкой Агрипиной. Вдова Войсила взяла, наконец, под свое начало строящийся женский монастырь. Матушка Агрипина отдала часть заготовленных пиломатериалов для строительства временных домов на территории будущего монастыря. У нас так-то хватало досок – пилорама на основе водяного колеса и навесного примитивного механизма для распиливания бревен, работала быстро и выдавала приемлемое количество конечного продукта, но там были расписаны заказы на два месяца вперед, в том числе и на строительство монастыря. Так что помощь оказалась не лишней. Ну а построить что-то вроде бараков, ну или казарм, не составило большого труда, тем более, что в них нуждалось меньше половины воинства, многие уже имели свои жилища, или времянки, выстроенные ранее.
При всех заботах, которые я сам же себе и нахожу, не забывал и о семье. Мы с Божаной пережили в декабре три недели переживаний, и любимая даже осунулась, а Глеб получил воспаление легких. Ну, я так подозревал, что это была пневмония. Несмотря, на еще оставшиеся в крайнем запасе таблетки, антибиотики, которые подходили при малых дозах и для ребенка, организм сына боролся с болезнью долго и мучительно. Были даже моменты, когда я прощупывал ему пульс. Но обошлось, и сейчас, даже после двух месяцев после болезни Глеб все еще ослабленный и вялый – тот озорной и требовательный ребенок, что был до болезни, только начинает возвращаться к полноценной жизни. Радовало, что сын оживает при чтении ему книг, или рассказах сказок. Был очень любознательным и требовательным к воспитателям. А к сказкам он причисляет и мои рассказы о географии и жизни далеких народов, про океаны и устройство солнечной системы. Впитывает информацию этот едва начинающий связно разговаривать мальчик, как губка. С речью есть затруднения, но вот с памятью, восприятию – вундеркинд. Зато Ульяна, наверное, унаследовала мою повышенную регенерацию – еще ни разу даже элементарного насморка у девочки не случалось.
А еще… мы ждем ребенка! Просил Божану, чтобы года три перерыв делала, но тут же «как Бог дает», я то понимаю, что это верно, но и сокращать жить своей жене не след, а частые беременности здоровья матери не приносят. Да и впереди очень сложные времена и события, которые не смогут нас обойти, а тут беременность. Ну да то - одно, все равно в радость.
Второй мой сын Юрий уже десятком новиков командует. И это для меня гордость. Парень умудрился стать лучшим среди парней, старше его на три-четыре года. Я интересовался его успехами, но старался, как ни распирало, не вмешиваться, но отслеживал трудный путь Юрия от изгоя к лидерству.
В первые полгода над сыном элементарно издевались, ну, без крайностей, но на «вшивость» проверяли часто. Потом посчитали, что связываться себе дороже, когда Юрий прокусил своему обидчику, выше его на полторы головы, ногу. Да так, что пришлось накладывать четыре шва. Нарушители порядка не признались в своих злоключениях, а вместе отбывали наказание в аналоге карцера. После этого эпизода Юрия никто уже не трогал. Ну а когда узнали-таки, а я старался для новиков скрывать данный момент, что малец мой сын, Юрий получил новое испытание. В окружении парня появились новики, которые хотели польстить, подружиться в явно корыстных целях, или даже напрямую просили оказать протекцию в назначении десятником. Юрий стойко выдержал и это, а полгода тому назад, у сына, наконец, наметился прогресс в обучении и даже в физической подготовке. Верно утверждение, что вода и камень сточит, главное терпение и трудолюбие.
Так что месяца летели, а я все искал себе занятия. Почить на лаврах уже сделанного не хотел, но и привычка к масштабным свершениям вводила в уныние. В какой-то момент мне стало казаться, что я бесцельно топчусь на месте. Рядом была воинская школа, которая фонтанировала энергетикой, я же, как будто старался догнать свое предыдущее детище, чтобы что-то кому-то доказать. Но сколько было вложено сил и души в школу ранее?! Не могли мои черепашьи бега с ополчением стать заменителем всего того, что уже было сделано. Депрессия, рефлексия и даже апатия все чаще становились моими ближайшими спутниками.
Можно было забыться в объятьях жены, утонуть в глазках дочери, или не отходить от сына, рассказывая ему все, что знал о мире. И я попытался сделать это, но… Я адреналиновый наркоман и бороться с этим было сложно.
Глава 3. Провокация или предательство?
Мы лежали с Божаной на кровати и всецело предавались любимой забавой многих лентяев – ничего неделанием. Жена беременна, ей нужно беречься, я же окончательно разуверился в своей нужности в поместье. Все работало, даже ополчение еще немного пополнилось и исправно тренировалось, отрабатывая тактики, умения и навыки. Опять построил что-то дельное и стал не нужен.
Сегодня была суббота, а я, так как сказать, объявил месячник еврейской культуры в поместье и, соответственно многодневный шабат. Ну, про месяц еврейской культуры – шутка, но про два выходных – нет. Для себя же количество выходных удвоил. Занимался терапией по борьбе с адреналиновой наркоманией по принципу: «Если хочешь поработать, ляг, поспи и все пройдет!»
Еще неделя-две и начнется очередная посевная страда и тогда и в воскресенье после благословения отца Иоанна можно будет поработать. Ну, или с высокомерным и умным видом проехаться по поместью и дать пару «ценнейших» указаний. Как мне докладывали, все готово к началу нового рывка к вершинам благосостояния, люди, дескать, копытом бьют, ждут работы. Или это было про лошадей? А нынче народ отдыхал – путь детишек побольше заделают, да в семьях порядок наведут, на представление артистов, наконец, сходят, пока я не перебил скоморошью ватагу, что окопалась в порту.
Вот и рассказывал я своей жене, которая вновь миленько округлилась при беременности, как поймал акробата из ватаги древнерусских артистов, когда тот гуся ворованного тащил по берегу, выискивая укромное место для разделки птицы. Гусь же не сдавался и мало того, что противно гоготал и так громко, что и за версту люди оборачивались в поисках сошедшего с ума гусака, так и щипал скомороха за нос. Все это продолжалось, пока лицо парня не стала заливать кровь от разбитого носа и рассеченной брови. Тогда парень и бросил гуся, а тот, вальяжно, как будто только что прокатился на лимузине, с чувством превосходства над никчёмным человечком, направился обратно в порт, лениво гогоча вслед горе-воришке.
- Ну и что далей? Али все? Гусь тот укусный был? – смеялась Божана, наблюдая, как я, привстав на колени в кровати, показывал пародию на важного гуся.
- То не ведаю, любая, треба у отрока-скомороха спытать. Я наказ дал в гостином дворе приготовить того гуся с гречей, а сам пошел до головы скоморошьей ватаги, - продолжал вещать я, любуясь на, по-детски, сверкающие интересом глаза жены. Ох уж этот средневековый юмор, смеются с любой нелепости.
Да, я действительно решил наказать того парня, но своеобразно, - я приказал в виде наказания съесть того гуся. Причем всего целиком и начиненного гречкой. Сперва парень даже рассмеялся, но, обратив внимание на главу местных циркачей, который сидел с хмурым видом, посерьезнел. И было чего, на неподготовленный желудок в один присест слопать восьмикилограммового гуся, да начиненного еще и сытной крупой – работа для десяти взрослых людей, но никак не для пацана лет четырнадцати. Я не хотел смерти парнишки и дал ему времени четыре часа.
- Так отрок нынче животом мается, помереть может? – встрепенулась Божана.
- Не, сжалился я – второй день снедает, уже доедает того гуся, но от стола не отходил, токмо по нужде, - ответил я и улыбнулся, скрыв часть не очень лицеприятного эпизода с этим наказанием, когда молодого скомороха стало тошнить только от вида мяса с крупой.
Что-то я в последнее время становлюсь излишне сентементален. Буквально неделю назад появилось такое непреодолимое желание быть рядом и не отпускать своих семейных, борьба с жаждой адреналинового всплеска стала оборачиваться противоположными крайностями. Даже выбил побывку дома Юрию, который для вида возмущался, как же «не гоже десятнику», «я же десятник», но и сам быстро утонул в том уюте, который пуще прежнего постаралась создать Божана. Вот так всю неделю я только формально уезжал по делам, чтобы там показаться, но снова домой, а в субботу, вообще, приказал не будить, не трогать, и звать только на суд божий, если конец света вдруг настанет.
Тем более, было крайне удивительно и тревожно, что нашу идиллию с Божаной нарушил, не весть откуда взявшийся Тимофей, бывший некогда толи секретарем, толи денщиком, а, может и адъютантом. Я знал, что он как четыре месяца тому женился и сейчас должен пребывать в той же ситуации, что и я, но нет – настойчиво стучит и прости выйти в покои для разговора.
- Да что случилось? – раздраженно выкрикнул я и уловил взгляд жены, она молчала, но не требовалось слов, чтобы понять ее состояние. Мы оба поняли, что наш медовый месяц подошел к концу.
- Боярин, посольство в поместье, уже в усадьбу едут! – возбужденно из-за все еще закрытой двери прокричал Тимофей.
Я степенно начал одеваться, пытаясь подавить в себе негодование и злость от ситуации, которые переполняло меня. Ради кого это мне нужно прерывать «свое ничегонеделание» и натягивать парадные одежды? Что еще за посольство? Зачем? Насколько приведены в боевую готовность сторожевые сотни?