Дарья, на ходу посматривая в зеркальце и поправляя макияж, пошла к выходу из парка, в противоположную сторону.
Филипп, глядя то на одну, то на другую женщину, некоторое время стоял в нерешительности. Следить только за Дашей — такой задачи не было, была просьба Плетнева подстраховать. Наоборот, уместным казалось расширить круг оперативных поисков… Хотя черт его знает…
Он позвонил Турецкому. Александр Борисович разозлился. Так ничего и не выяснив для себя в Москве, он собирался в командировку.
— Вы что, издеваетесь?! Филя, решай сам, мне уже не до вас теперь.
Ну и решено. Агеев двинулся в сторону съемочной площадки.
Турецкий
В Невинномысск Турецкий отправился сначала самолетом — до Ставрополя, оттуда автобусом за час с лишним до расположения воинской части. На поиски которой, кстати, ушло еще не менее двух часов.
Александр Борисович изучил в военкомате книги учета личного состава и убедился, что Заварзин действительно никогда порог этой части не переступал.
И в то же время из Бугульмы парень отбыл именно сюда.
Итак, парадокс. Нонсенс. Люди не исчезают бесследно. Тем более когда это не просто люди, а призывники Российской армии. У которых из документов — один военный билет. Которые, между прочим, не имеют возможности свободно передвигаться. И которые даже прием пищи и отправление естественных надобностей совершают фактически под постоянным надзором.
Но старший прапорщик Никодимов, тот самый, осуществляющий надзор, по-идиотски разводил руками и уверял, что не знает он ничего ни о каком пропавшем призывнике.
Турецкий сидел с ним в бывшей «ленинской» комнате, где на стенах когда-то висели портреты членов политбюро и командующих родов войск, — командующие остались, члены сдали вахту выдающимся полководцам прошлого, отдаленно напоминавшим Суворова и Кутузова. Было душно. Но прапорщик вместо того, чтобы все быстро и честно рассказать, тянул кота за хвост. Разговор бесконечно катился по кругу.
— С ОСП в Казани тринадцатого октября с вами отбыло двадцать призывников?
— Так точно.
— А в часть прибыло девятнадцать?
— Так точно.
— Значит, один до части не доехал, так?
— Никак нет.
— Но как же нет, прапорщик? — злился Турецкий. — Как же нет?! Когда с областного сборного пункта в Казани тринадцатого октября с вами отбыло двадцать призывников, а в часть прибыло девятнадцать?..
И вот так до полного одурения.
— Никак не возможно, чтобы не доехал… — мотал головой прапорщик. — У нас все четко.
— Нет, не все. Вот же документы из райвоенкомата. — Турецкий совал Никодимову бумаги. — Внизу — ваша подпись. Это ваша подпись? Вы подтверждаете?
И прапорщик в который уже раз долго и вдумчиво всматривался в размашистый росчерк, изучал каждую букву, каждую завитушку и не мог не признать — с некоторым даже удовлетворением:
— Так точно. Подпись моя.
— И вы своей подписью удостоверяете, что приняли двадцать человек.
И прапорщик снова долго вчитывался в бумагу, пальцем водил по списку, пересчитывал фамилии:
— Так точно. Двадцать.
— Но тем не менее в книге учета личного состава записано только девятнадцать вновь прибывших. Вот они, записи. Вот — список, смотрите. Девятнадцать. Получается, что один призывник по пути в часть все-таки исчез. И очевидно, что ответственность за это лежит на вас, Никодимов. Вы наверняка понимаете, чем это вам грозит. Вы уже чувствуете, что пахнет трибуналом!
Прапорщик молчал и хлопал ресницами, ему было жарко, на спине и под мышками расползлись темные влажные круги, а пальцы оставляли сальные следы на бумагах.
— Исчезнувший призывник — Заварзин Андрей Геннадьевич, тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года рождения. Помните такого?
«Пристал как банный лист, — думал Никодимов. — Парень где-то соскочил, а мне отвечать. И зачем он вообще понадобился? Небось невелика птица. А были б родители крутые, служил бы где-нибудь в Подмосковье…»
Никодимов всматривался в фотографию Заварзина и не узнавал. Собственно, ничего примечательного в лице Заварзина не было — обыкновенный молодой парень, каких прапорщик видел тысячи. С одной только маленькой поправкой: немногие из этих тысяч терялись по дороге в часть.
Никодимов еще раз отрицательно мотнул головой и шумно сглотнул:
— Разрешите водички?
Турецкий кивнул и придвинул пепельницу:
— Пейте, Никодимов. Пейте, курите, что хотите делайте, но — вспоминайте. — Сам он тоже закурил, встал из-за стола и отошел в единственный затененный угол комнаты, прижался спиной к относительно прохладной, неровно крашенной стене.
Может быть, и не стоило так сильно давить? Измученный духотой и напуганный перспективой трибунала, прапорщик, похоже, совершенно утратил способность соображать. Турецкий бросил на него косой взгляд — Никодимов жадно курил, сигарета мелко подпрыгивала в трясущихся пальцах, а в лице пульсировала такая беспомощность, что насколько уж Турецкий не любил все это воровское прапорщицкое племя, а этого ему на минуту стало жаль. Ему бы водки граммов двести или оплеуху хорошую, чтобы в себя пришел… А с другой стороны, ведь запросто может быть, что комедию ломает, подлец. В этом Турецкий еще все-таки не разобрался. Трибунала-то прапор и правда боится, а вот, что не помнит Заварзина, — врет. Не мог Заварзин исчезнуть без его участия. Не мог — и все!
И участие было сознательным и преступным, поскольку Заварзин мог, конечно, сбежать, мог заболеть и по причине необходимости немедленной госпитализации быть снятым прямо с поезда, мог стать жертвой несчастного случая и даже погибнуть. Но ни о каких чрезвычайных происшествиях на маршруте Никодимов командованию части не докладывал. И самое главное, пропал не только призывник, но и сопроводительные бумаги. Поверить в то, что их у Никодимова выкрали так, что он об этом даже не догадался, было бы верхом наивности.
Когда-то и Турецкий служил срочную службу и до сих пор помнил, как в учебной части ротный старшина Сидорчук, редкая скотина, поднимал роту ночью и заставлял бегать с полной выкладкой, покрикивая: «Мне, бойцы, ваша физическая немощь не нужна, она вам нужна! Будем давать кросса!»
…На самом деле, посылая запросы в часть и начиная здесь проверку, Турецкий сам фактически злоупотреблял служебным положением. На то, впрочем, у него было благословение Голованова, какового на этом этапе, как первоначального импульса для работы, было достаточно.
С другой стороны, факт бесследного исчезновения призывника — само по себе вполне достойное основание для возбуждения уголовного дела. И Турецкий был готов давить на Никодимова с удвоенной энергией, уже не оглядываясь на то, что сам занят чем-то не совсем законным.
В комнату, постучав, заглянул рядовой с плоской физиономией и, вытянувшись, доложил:
— Рядовой Рамазанов по вашему приказанию прибыл!
Турецкий взглянул на часы: оказывается, он бьется с Никодимовым уже больше часа. Давно собирался закончить и приступить к допросу солдат, которые призывались вместе с Заварзиным, но, в отличие от Заварзина, прибыли в часть без приключений и нормально несли службу.
Рядовой Рамазанов фотографию Заварзина изучил, вопросы выслушал, но ничем не помог: Заварзина он не помнил. Не помнили его и следующие пятеро. И солдатам Турецкий в принципе верил, они могли не помнить, поскольку Заварзин в Бугульме был человек новый, а в Казани — тем более. Если и перебросился он парой слов с кем-то из опрошенных на сборном пункте, то там их, призывников, было несколько сотен, и близко все перезнакомиться не успели, а значит, могли забыть, а то и вовсе не встречались. А Никодимов с приходом каждого нового солдата все больше успокаивался, как будто надеялся, что если все девятнадцать Заварзина так и не вспомнят, то проблема рассосется сама собой и все претензии к нему можно будет свести к невнимательности при подписании документов в военкомате: дескать, и не было никакого Заварзина, просто обсчитался, когда подмахивал список.
Только вошедший седьмым ефрейтор Семенов Заварзина узнал. Причем сразу — это было видно по лицу. Семенов еще ничего не сказал, а Турецкий внутренне уже напрягся, как охотничья собака.
— А он вам зачем? — спросил Семенов совсем не по уставу, возвращая фотографию. — Застрелился, что ли?
— Почему застрелился? — не понял Турецкий.
— Ну, он вообще подвинутый какой-то был, вернее, прибитый. Чего-то у него не то было — на личном фронте. Девчонка, что ли, его бросила. Он и в армию потому, кажись, пошел, хотя мог бы спокойно откосить.
— Ну-ка, ну-ка, давай поподробнее! — Турецкий настолько обрадовался появлению свидетеля, что даже не сделал Семенову замечание по поводу неуставной лексики. — Насколько хорошо ты его знаешь, что он еще тебе рассказывал?
— Да не знаю я его. Так, на призывном познакомились. Он меня пивом угостил, достал где-то, посидели, поговорили, вот про невесту свою рассказал… В смысле — не про невесту как раз. То есть…
— Я понял, понял. А дальше?
— Что дальше? Про невесту?
— И про невесту, и обо всем остальном. Все, что сможешь вспомнить. Это очень важно.
— Ну, давно же было. Я так не помню особо… Помню, тошно мне было: вначале в районе сутки сидели, потом на областном сборном пункте — еще сутки, делать нечего, бродили из угла в угол. Кого-то вызывают, увозят, а мы сидим и сидим. Хотелось, чтоб уже скорее, ну и побаивался, если честно, что в моряки подгребут или в подводники… Ну и он тоже сидел так один… Андрюха, кажется?
Турецкий утвердительно кивнул.
— Привалился к забору, и баклажка пива у него двухлитровая, а он и не пьет совсем, так — балуется. Я мимо проходил, он кивнул, я подошел, помог ему с пивом… — Семенов задумался. — Вернее, не так, его кто-то отозвал, а он, Андрюха, мне говорит: допивай, типа. Ну я и допил, пока он с этим офицером разговаривал.
— Ага! А как его отозвали — по имени, по фамилии?
— Ну да.
— Что — «ну да»? По имени или по фамилии?