— Не помню.
«Что все-таки армия с людьми делает», — вздохнул Турецкий.
— Ладно. Кто отозвал — помнишь?
— Какой-то офицер.
— Офицер? Не путаешь?
Семенов кивнул.
— Звание помнишь?
— Не, не помню. Пиво помню, а офицера не помню. Давно же было…
— Я помню! Я! — вдруг выпалил прапорщик Никодимов. — Это ведь и правда давно было. Я забыл, а теперь вспомнил!
Турецкий попросил Семенова подождать в коридоре и вернулся к прапорщику.
— Вы меня тоже должны понять, — тараторил тот, преданно заглядывая в глаза Турецкому, — я по всей стране мотаюсь. За один призыв бывает столько наколесишь — в глазах рябит, все на одно лицо и на одну фамилию становятся! Сейчас призывы сами знаете какие: везде недобор, сразу много народу нигде не дают, а у нас хронический некомплект личного состава.
Это звучало как-то не очень последовательно, но Турецкий не перебивал.
— …Вот и мыкаемся: там сто человек, а там — хоть двадцать. Одних привез — и забыл, уже другие на уме… Помню, однажды близнецов забирал — троих…
— Можно ближе к делу? — не выдержал Турецкий.
— Конечно! К делу. Этого Заварзина, пропавшего… то есть вовсе он и не пропавший… я теперь только вспомнил: перед самым отправлением поезда забрал офицер из штаба армии. Сейчас… — Никодимов наморщил лоб, — подполковник он. Фамилию не скажу, не помню. А подполковник — точно. Мы уже погрузились. Там еще накладка какая-то вышла с бронью, нам должны были целый вагон дать, а дали только десять мест или пятнадцать… В общем, я забеганный был, тут он меня отзывает и говорит, что военком перепутал, что одного призывника мне по ошибке придали, а должны были откомандировать в распоряжение штаба армии. Взял у меня документы, выбрал одного — ну, этого вашего Заварзина…
— А вас не удивил интерес офицера штаба армии к обычному рядовому призывнику?
— Я давно ничему не удивляюсь, — вздохнул Никодимов, — сами знаете, армия уже не та, что двадцать лет назад, и порядки не те… Я и подумал, что этот парень — родственник или знакомый кого-то из больших чинов, вот его и забирают в тепленькое местечко, писарем каким-нибудь при штабе. Я только расстроился тогда, что придется возвращаться, документы переоформлять. Но этот подполковник сказал, что все уже сам сделал, и выдал мне писульку, что, мол, призывник Заварзин… как там его… отбыл в распоряжение штаба армии.
— И где эта писулька?
— Так я ее, наверное, в «кадры» сдал, у меня с документами все всегда чисто. Я, может, потому и забыл, что все нормально получилось. Если бы я справку потерял, или не было у меня ее, или еще что, я бы точно запомнил, а так — сделал и забыл, понимаете? Так что…
— Значит, фамилии офицера вы назвать не можете. Никогда до того и никогда после его не встречали? — Турецкому снова пришлось прерывать. Никодимов, из которого час назад каждое слово приходилось тянуть клещами, просто фонтанировал.
— Никогда! Ни до, ни после не встречал!
— А вы документы его видели? Уверены, что офицер был именно из штаба армии?
— Знаете, — обиженно поджал губы Никодимов, — если я в чем-то виноват, то готов отвечать, но я вовсе не обязан был его как-то специально проверять. Во-первых, я — прапор, а он — подполковник, а во-вторых, он же не бронетехнику у меня брал, не боеприпасы. Тогда бы я, конечно, без приказа от непосредственного начальства ни за что бы… потому что материальная ответственность и все такое. А призывник, который даже еще не приписан к подразделению? Ну какая с него могла бы быть кому-то корысть?..
Турецкого покоробило от такого отношения: боеприпасы, значит, предмет серьезный и относиться к ним нужно со всей ответственностью, а призывник-салага — так, ерунда, и дела до него никому никакого нет: забрали и забрали. Кто забрал, куда забрал? И с таким отношением мы собираемся строить новую армию, повышать боеспособность…
— Ладно, Никодимов, ступайте в «кадры», ищите писульку от подполковника. Найдете — ваше счастье.
Прапорщик бодро потрусил искать, а Турецкий позвал скучавшего в коридоре ефрейтора Семенова:
— Вспомнил еще что-нибудь? Кроме пива?
— А… разрешите спросить? — замялся Семенов.
— Спрашивай.
— Он застрелился все-таки или сбежал с оружием и убил кого-то?
— А ты сам как думаешь?
— Я думаю, убил. Правильно?
— Неправильно, — отмахнулся Турецкий. — Рассказывай.
Ефрейтор явно хотел задать еще массу вопросов, но, видя, что следователь, который допрашивал его, не расположен к доверительной беседе, удержался:
— Кроме пива я вспомнил, что он мне про того офицера сказал, который его отзывал. Сказал, что предложили ему в армии работать по специальности. Что вроде никакой строевой, а работать, как работал до армии: и служба идет, и опыт, короче, производственный.
— Кем именно работать?
— А я не знаю. Он мне и не говорил, кто он по профессии. У нас там в тот день с утра шоферов набирали в автороту и потом спортсменов — в спорт-роту. Он не шофер был и не спортсмен — точно. Ну и потом я же видел, что парень взрослый — постарше нас, короче, не восемнадцать ему было точно. А еще ходили там моряки, дурачков искали… — Семенов осекся, вспомнив, что все-таки не с приятелем в казарме треплется, а со следователем Генеральной прокуратуры разговаривает.
— Продолжай, — снисходительно кивнул Турецкий. — Продолжай.
— Ну, в смысле, рассказывали о романтике флотской службы: суровая школа, ветра, шторма, прочая байда… извините. Искали добровольцев. Но этот офицер точно не моряк был. Я значков на погонах не видел, но подумал, что ракетчик или ПВО — в общем, где радиация…
— Но достоверно ты этого не знаешь?
— Не.
— А что еще Заварзин об офицере говорил?
— А не успел больше ничего. Тут меня как раз пиво придавило, я отлить побежал, стою, извините… ну там, стою, короче. Слышу, меня вызывают. Я скорей, скорей, бегом в строй. Ну, нас повели, и все вроде.
— А Заварзин в том же строю с тобой вместе шел?
— Не знаю. А что, должен был?
— Ты его после видел?
Семенов задумался.
— Не вроде… Только я не смотрел особо. Потом в поезде, когда жрать дали и начали все знакомиться, его с нами точно не было. А он разве с тем офицером не договорился?
— А тебе сказал, что договорился?
— Не, ну так прямо не сказал. Сказал, что ему вроде все равно, где служить. Лишь бы подальше — вот это я запомнил…
— А того офицера, который отзывал Заварзина на призывном пункте, ты больше не видел? Например, у поезда, перед отправкой?
— Не, не видел. Так он застрелился все-таки, раз вы его самого допросить не можете, да?
— Идите, ефрейтор, — вздохнул Турецкий. — Свободны. Спасибо.
Семенов, разочарованно пожав плечами, ушел. Турецкий закурил сигарету и тоже вышел на крыльцо.
Что же получается? Некий офицер, предположительно подполковник, предположительно из штаба армии, предлагает Заварзину работу по специальности, то есть геологом. Зачем армии геологи, да еще солдаты? Непонятно. В стройбат? Строить укрепления в каких-нибудь сейсмоопасных зонах? Вряд ли. В инженерных войсках полный комплект офицеров с соответствующей квалификацией, а рыть траншеи и котлованы могут рядовые и без вузовских дипломов. Или все это только ширма и Заварзину действительно кто-то подготовил синекурную должность при штабе? Но ведь не было у него как будто родственников и близких знакомых с такими возможностями. Или офицер на призывном пункте и офицер в поезде — два разных человека? И тогда?.. И тогда вообще ничего не раскладывается…
Прибежал запыхавшийся, но счастливый старший прапорщик Никодимов. Бумажку он нашел. В бумажке значилось, что Заварзин Андрей Геннадьевич поступил в распоряжение даже не штаба армии, а Генштаба! Час от часу не легче. Бланк был стандартного образца с печатью, но подпись: то ли «В», то ли «Б», то ли «Бани…» то ли «Боне…» — совершенно неразборчивый росчерк. И ни звания, ни должности, ни фамилии.
…Отбыл в распоряжение Генштаба». Эта писулька беспардонно отбрасывала Турецкого к началу пути и снова ставила перед необходимостью отправлять запрос в Генштаб. А достаточных служебных оснований для такого запроса у него снова не было.
Чисто теоретически можно было бы найти подполковника, притом что неизвестны ни его должность, ни фамилия, а отношение к Генштабу он может иметь весьма опосредованное. Но если даже случится чудо и он найдется, то ничего о Заварзине не расскажет, ибо армия все-таки не сборище сплетников, и среди офицеров просто так обо всем на свете болтать не принято.
Значит, снова нет ничего, кроме ОСП в Казани и письма родителям.
Письмо отправлено 16 октября — дата на почтовом штемпеле. Там же на штемпеле смазанное название города, зато хорошо виден индекс. Конверт обыкновенный с маркой, штампа ВЧ еще, разумеется, нет.
Очевидно, что письмо Заварзин послал по дороге. Раньше Турецкий полагал, что по дороге в часть. Но теперь получается, что не в часть, а в Генштаб? В Москву?
Обратившись в первое попавшееся отделение связи, Турецкий выяснил, что данный почтовый индекс соответствует селу Привольное Пролетарского района Ростовской области. И, вооружившись картой, выяснил, что Привольное это стоит в 70 километрах от Ростова-на-Дону на самом берегу Дона. И нет в этом селе ни, разумеется, аэропорта, ни даже железнодорожной станции, и никакая автомобильная трасса через него не проходит, и уж совершенно оно не по дороге из Казани в Москву, в Генштаб. А сверившись с другими документами, Турецкий убедился, что и никакая воинская часть ни в селе, ни поблизости от него не дислоцирована.
Ни звонить, ни писать в Привольное Турецкий не стал — поехал.
Плетнев
Солнце кое-где пробивалось сквозь простыню облаков, но колючий дождь не прекращал моросить. Плетнев спрятался на детской площадке, упреждая появление своего «клиента». Машина Плетнева была припаркована при въезде во двор.
Иногда слежку уместнее вести не «сзади», а «спереди». Люди поймут, что за ними следят, если, обернувшись, увидят, что кто-то идет или едет. Но они никогда не узнают, что вы за ними следите, если сами придете на место первым…