Девушка обращалась к ней по имени, которое бабушка с каждым разом слышала будто как новое и совсем незнакомое. И всё же каждый приход женщины отражался на её лице слабой улыбкой и полным благодарности взглядом – всё, чем бабушка вообще была способна выразить свою признательность. Глаза её ещё жили, но какой-то своей, отрешённой от окружающего бытия жизнью. Они могли говорить, но их язык никто не понимал, да и некому было в них смотреть, кроме доброго создания, постоянно приходившего и кормившего старушку из своих рук.
– Вы понимаете, что мы не в состоянии оставаться здесь, пока есть возможность воспользоваться коридором, который дают военные? – Томный женский голос нервно срывался на повышенные тона.
– Что вы мне пытаетесь доказать своими аргументами? Что вы вправе оставить немощного старого человека без присмотра и ухода, когда в городе начались бои? – вопросами отвечал более молодой, почти девичий голосок.
– Моему мужу удалось найти работу в Польше, и если мы не приедем сейчас, то уже никогда не сможем получить такой возможности начать новую жизнь в Европе. Вам этого не понять!
– Как же не понять? Одним место под каштанами, а другие пусть дохнут под пулями? Так вы рассуждаете? Это же крысятничество!
– Послушайте, девочка, мы вам заплатили денег за присмотр и похороны. Место на кладбище сами подберёте. Когда русских выгонят, мы вернёмся и поставим памятник.
– Вы считаете, что русские уйдут и всё вернётся на свои места?
– А вы думаете иначе? Вся Европа за нами, так что этим вечно грязным и пьяным холопам недолго здесь придётся жировать.
– А почему тогда ваш муж не возьмёт винтовку и не пойдёт оборонять город, если вы так уверены в вашей победе?
– В вашей? Быстро же вы переменились! Когда это для вас москали стали своими?
– Не ёрничайте! Вы всегда знали, а я и не скрывала неприязни ни к вашему свидомому муженьку, ни к вашему сыночку, который устраивал факельные шествия с бритоголовыми придурками и фашистскими флагами. Что? Будете сейчас «правосеков» вызывать? Так побоитесь, что вас дезертирами объявят в трудный час для вашей нэньки-Украины. Так что сидите тут, как мыши, и выслушивайте всё, что я про вас думаю. Это же вам нужно за вашей мамой приглядеть, а не мне. Только чувствует моё сердце, что никогда вы сюда не вернётесь.
Дамочка шмыгнула носом, голос её дрожал, когда она заговорила вновь:
– Не рвите мне душу. Зачем вы так, девочка? Вы не знаете, как мне тяжело. Мы платим вам деньги и надеемся на вашу порядочность.
– Не знаю я, как вам тяжело. Но откупаться от матери в такое время… Это просто свинство! Хотя кому это я говорю. Бог вам судья.
Послышался звонок в дверь. Вошли двое.
– Ты готова, дорогая? – прозвучал вопрос осипшим баритоном.
– Да, милый, вот мы сейчас закончим с девочкой относительно мамы и можем выходить.
– Мам, – послышался молодой юношеский тенорок, – ты не забыла, как у бабули под матрасом закладывала шкатулку с украшениями? Надо не забыть.
С этими словами парубок бросился в комнату, где лежала старушка, и через мгновение вышел, держа в руке увесистый инкрустированный ларец. Торчавший из замка ключ торопливый внучек сразу сунул в карман. Быстро разместил шкатулку в рюкзаке и, схватив первый попавшийся чемодан, поднёс к выходу из комнаты.
Вновь в разговор вступил сиплый:
– Нет времени разводить сопли. Всем взять вещи – и спускаемся, пока водитель ждёт. К вечеру коридор на запад могут закрыть. Русские окружают уже со стороны Херсона.
– Скорее бы уж вас всех прихлопнули! – резко и с весёлым подъёмом вскрикнула девушка.
Наступила пауза… Все трое уставились в недоумении на девушку с торжественной улыбкой на лице.
– Ты чё несёшь, с…ка кацапская? – начал было петушиться молодой, но тут же был резко пресечён родителями.
– Давай-давай! Вали, ублюдок нацистский! Ждут тебя в «гейропе» грязные тарелки с унитазами!
Засобирались быстро. Чемоданы, тюки вынесли в подъезд. Женщина подошла к двери в спальню и остановилась, не решаясь войти в комнату.
– Я бы на вашем месте вошла и попрощалась. Вы её не увидите никогда в жизни.
– А если она меня узнает? Тогда я не смогу уехать. Я боюсь. Это выше моих сил! – сквозь слёзы залепетала женщина.
– Дорогая, брось сантименты, уходим. Вон снова русская артиллерия заработала, – торопил баритон мужа.
Женщина дотронулась до дверной ручки, постояла так мгновение, резко развернувшись, схватила на ходу дамскую сумочку с журнального столика и, прикрыв заплаканное лицо ладонью, рыдая, выбежала прочь.
Несмотря на приближающийся грохот и нарастающую канонаду, в комнате наступила тишина, мерно перебиваемая тиканьем старинных настенных маятниковых часов в деревянном корпусе.
Девушка легко подтолкнула дверь и вошла в комнату, где лежала бабушка ко входу лицом, на котором застыли набухшие капли слёз, норовивших прорваться и растечься по щекам. Губы её еле заметно дрожали. Бабушка с трудом подняла руку и указала девушке место на кровати рядом с собой. Та повиновалась и, расположившись на месте, укрыла одеялом старую женщину.
– Всё хорошо, Клавдия Ивановна. Мы сейчас покушаем супчика, а потом я схожу за водой на колодец, и мы попьём чаю. – Девушка старалась говорить тихо, не в силах проглотить ком горечи, подкативший высоко к горлу.
Только теперь, ещё раз заглянув в заблестевшие глаза бабушки, девушка увидела в них осмысленный взгляд, осознание происходящего. Девушке от этого стало стыдно и ещё страшнее – от понимания своего соучастия в организации гнусного побега. Бегства родной единственной дочери от лишённого движения и рассудка самого главного человека, давшего ей жизнь. Она положила голову на хрупкое плечико бабушки и тихо произнесла:
– Простите нас, Клавдия Ивановна. Простите нас, бабушка.
Девочка плакала, еле подёргивая хрупкими плечиками, и незаметно вытирала постанавливающиеся слёзы.
– Не волнуйся, детка. Не вини никого. Им жить надо…
Девушка от неожиданно услышанного тонкого голоска подняла заплаканное удивлённое лицо и тихо воскликнула:
– Так вы говорите и, значит, всё понимали с самого начала?
– Я всё знала, девочка. Я всё знала. – Бабушка почти шептала, и было видно, что делает она это с большим усилием.
– Мне стыдно, тётя Клава, что я взяла деньги, чтобы ухаживать за вами. Вы мне всегда были как родная бабушка, которой я никогда не знала.
– Ничего. Это правильно. Не долго мучаться тебе со мной. Ты только не раскошеливайся слишком. Мне гроб и попроще подойдёт, и место какое-нибудь неприметное. А деньги тебе самой пригодятся. Трудно будет одной.
Бабушка показала девушке движением, что хочет приподняться. Та быстро помогла, поднеся и подложив вторую подушку, как вдруг увидела в руках Клавдии Ивановны туго стянутый целлофановый кулёк.
– Вот это, Машенька, тебе мои украшения, которые мне ещё от прабабки остались. Тут много. Твоим внукам хватит.
Девушка растерянно посмотрела на бабушку, на кулёк, повернула голову в сторону двери, куда совсем недавно выскочил, прихватив бабушкину шкатулку, будущий мойщик польских туалетов.
Старушка поняла взгляд Маши и успокоила её:
– Они уже не вернутся никогда, так что наследуй и будь счастлива, девочка моя.
Ещё до наступления темноты Маша спустилась с бидоном по воду вниз по улочке. Простояв недолго в очереди и набрав воды, пришла во двор, где кучковались соседи и громко обсуждали наступившие в городе события.
Совсем стемнело, когда, стараясь не скрипеть полами и дверьми, девушка осторожно зашла в комнату старушки и зажгла свечку…
Бабушка лежала смирно с закрытыми глазами, опустив низко подбородок. Белые тонкие пальцы рук, сложенные мирно на груди, держали небольшую фотографию. Старушка не дышала.
Маша вздрогнула и, не успев набрать воздуха в лёгкие, зарыдала вслух, упав на колени перед телом Клавдии Ивановны.
Так и заснула, сидя на полу, положив локотки и голову на край кровати…
…Уже рассвело, когда отдалённый грохот артиллерийского орудия разбудил девушку, стряхнув с потолка немного белил. Маша протёрла глаза. Перед глазами лежало тело вчера ушедшей из жизни Клавдии Ивановны, а с чёрно-белой фотографии смотрела маленькая пухлая девочка в бантиках, сидящая на коленях молодой красивой женщины с распущенными волнистыми волосами и перекинутой косынкой на плечах. В углу карточки было написано: «Любимой доченьке два годика. Жданов[1]. 1982 год».
Мариуполь, 2022
Победа, до которой мы обязательно дойдём
Конечно, будет Победа. Конечно, будет весна. Миллионы алых роз обязательно покроют бульвары Донецка, зацветут каштаны в скверах Мариуполя, минные поля Донбасса снова станут плодородной нивой, а певчие птицы споют нам о зарождении новой жизни. Вернутся домой солдаты, стоявшие насмерть и шедшие на смерть ради неё.
Но ещё долго в душе народа будет жить скорбной горечью память о мирных людях, погибших в этой войне. Такова её уродливая философия, такова её дьявольская суть. Ничего с этим поделать нельзя, как бы ни врали пропагандистские глашатаи с обеих сторон противостояния, как бы ни старались самые меткие артиллеристы целиться исключительно по военным объектам. Снаряд лишён мозга и способности обойти ребёнка, стоящего на его пути, а рвущие всё живое осколки не могут выбирать исключительно людей в форме цвета хаки и в бронежилетах. Война убивает детей.
Оружие не имеет души, но оно в руках воина, который может направить ствол гаубицы или пулемёта в сторону укреплений врага или навести прицел на мирные кварталы городов, где весело играет ребятня, а молодые мамаши прогуливаются с колясками вдоль цветочных аллей. Выбор зависит от того, какое сердце бьётся под бронежилетом, если оно там вообще есть. Мариупольская трагедия показала нам истинную звериную, сатанинскую сущность нацистов, оставив нам единственный выбор.
Убивать! Убивать за всех, кто был умышленно искалечен и растерзан автоматными очередями и минами, кто потерял единственного ребёнка, а вместе с этим и рассудок до конца дней, кто остался круглой сиротой, даже не запомнив лица матери. Громить до тех пор, пока жив хотя бы один из неофашистов «Азова» и «Айдара», «Кракена» и «Чёрных Запорожцев». Искать, находить и крушить всех, кто отдавал приказы н