АткайПОБРАТИМЫ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Салам-алейкум, мой читатель!
Перед тобой небольшая книжка, странички которой напоминают слоеный кумыкский этмек, испеченный для спешащего в путь кунака.
Это быль о двух воинах — побратимах. Герои ее — Эльмурза и Аркадий в детстве не знали друг друга, не играли на крыше одной сакли, не катались в одной лодке. Один из них — кумык — родился в степном селении Северного Кавказа, другой — русский — в рабочем поселке, на берегу Балтийского моря. Одному из них мать напевала колыбельные песни в темные южные ночи, другому — под зарницы белых ночей.
О том, как свела их судьба, как зародилась и окрепла их братская дружба, и рассказывается в этой книге.
Ученый не насытится знанием, сердце — любовью, друзья — дружбой. Если олово и медь чисты, то только тогда они сливаются друг с другом, так и в дружбе и в братстве, говорят дагестанские лудильщики.
Пусть дружба и братство, основанные на предельной чистоте и преданности сердец, шатают за моря и океаны!
I
День начался разноголосой трескотней птиц. Снежные вершины Кавказских гор, утратив нежно-розовую окраску зари, побелели и местами засверкали, словно ярко начищенное серебро. Туман в лощинах поредел, роса заискрилась. Над кумыкской степью встало приветливое солнце.
В селении Бав-Юрт, что расположилось на берегу реки Акташ, из труб летних кухонь дружно поднимались дымки. В утренней тишине было слышно, как в соседних дворах на дно ведер со звоном падали первые струйки буйволового молока. Смуглолицые кумычки, хлопая дверьми и гремя посудой, сновали от сараев к кухням, несли подойники, пекли этмек [1], готовили завтрак.
В этот ранний час мужчины уже работали в приусадебных садах: одни укрывали виноградники, другие перебирали айву и груши, а некоторые, подставив высокие лестницы, снимали урожай грецких орехов, которые уродились в этом году в несметном количестве. Их скорлупа валялась повсюду: и во дворах, и на дорогах, потрескивая под ногами.
В восьмом часу утра то узким кривым улицам селения к травлению стали стекаться колхозники. У склада затарахтела полуторка. Вот она проехала мимо сельсовета, доверху нагруженная ящиками с яблоками, и помчалась по дороге, удаляясь в сторону города Хасавюрта.
На общественном дворе раздался звонкий перестук кузнечного молота, и тотчас же колхозники вышли в поле.
Дворы опустели. Дома остались лишь старики и дети.
Только Эльмурза, сын старого Темиргерея, и его жена Марьям продолжали работу, начатую с рассвета. Стоя на высоких подставках-козлах, он ровно, вдоль натянутого шпагата, укладывал саманные кирпичи, наращивая стены нового дома, а Марьям, черноглазая молодая кумычка, месила глину.
Стены дома росли, и на душе у Эльмурзы становилось радостнее. Он надеялся закончить строительство до призыва в армию и седьмого ноября справить новоселье. Правление колхоза помогало молодой семье. Вот и сегодня председатель разрешил им не выходить в поле.
Время от времени Марьям подносила саманные кирпичи. Заметив, что под рукой Эльмурзы их нет, она пыталась поднести сразу два кирпича. Тогда он прикрикивал на нее:
— Что с тобой делать? Неисправимая ты!.. Сними один кирпич!.. Надорвешься.
Марьям обиженно наклоняла голову, но по всему было видно, что забота Эльмурзы ей приятна.
«Сегодня закончим кладку», — подумал Эльмурза. Его руки и грудь были заляпаны глиной.
Со стороны аульской площади донесся голос Базар-Ажай. Эльмурза обернулся. Между высокими плетнями, удаляясь от магазина, бежала девочка в красном платьице. В ее руке белела какая-то бумажка. Это была сестренка Эльмурзы — Зухра. Каждый раз, когда она босой ножкой касалась земли, над дорогой поднималось мутное облачко пыли. Эльмурза выпрямился и стал поджидать сестренку.
— Зухра, зачем бежишь? Что случилось?
— Повестка!
— Что?
— Базар-Ажай привезла повестки. Военкомат вызывает, — .ответила запыхавшаяся Зухра, протягивая бумажку брату.
— Что? Что она говорит?
Эльмурза слышал вопрос Марьям и только спустя несколько секунд повернулся к ней:
— Повестка… В райцентр вызывают.
Марьям выронила из рук саманный кирпич. Он упал ей на ногу, она даже не вскрикнула, не поморщилась. Глаза ее расширились.
— В армию берут, да? — спросила она.
— Не знаю.
Они бросили работу и направились к дому. Войдя во двор, Эльмурза подошел к умывальнику и услышал разговор между бабушкой Дарай и Зухрой.
— Разве война с Пиндней [2] не кончилась?
— Кончилась, бабушка, кончилась, — ответила Зухра, — По радио говорили. Ты разве не слышала?
— Вай, аллах, эта бумажка не к добру! Не зря мне сегодня снился плохой сон. Видно, война не погасла, раз нашего Эльмурзу зовут.
— Ой, бабушка, я не знаю, как тебе объяснить… — начала было Зухра, но бабушка не дала ей договорить:
__ Конечно, не объяснишь, если масла в голове не хватает. Я за Эльмурзу беспокоюсь. Если он попадет на войну, то живым не вернется. Горячая у него голова, сама пулю найдет. Он и в детстве не сидел спокойно, все с мальчишками воевал. Что можно ожидать от такого?
«Ишь, что вспомнила!» — подумал Эльмурза. Он умылся, надел гимнастерку и пошел в сельсовет, а оттуда уехал в райцентр.
В селение Эльмурза возвратился вечером. Синие сумерки спускались с гор. Небо, покрытое облаками, хмурилось и темнело.
Около сельсовета полукругом сидели колхозники. Среди них был отец Эльмурзы и дедушка Закарья.
— Посмотрите, какой закат! А какие тучи в горах! Ох, сегодня ночью и дождь будет, — сказал аксакал[3] Закарья и, заметив Эльмурзу, подтолкнул локтем Темиргерея.
— Можно тебя, отец, — тихонько позвал Эльмурза.
Темиргерей поднялся и степенно вышел из полукруга.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Завтра иду в армию.
Темиргерей откашлялся и расправил усы.
— Призывают, значит. Когда являться?
— Завтра в двенадцать.
— Так чего стоишь, ягненком прикидываешься. Иди и скажи матери: пусть ужин готовит. Я с людьми приду.
Эльмурза поспешил к дому. На улицах было людно. Женщины стояли у ворот и вели разговоры о тех, кто уезжает, об их невестах.
Во дворе, у летней кухни, он увидел мать. Сказав ей, что отец придет с людьми, он спросил, где Марьям. Мать ответила, что Марьям работает с утра.
Ловко перемахнув через плетень, Эльмурза увидел Марьям. Превозмогая усталость, она с каким-то отчаянием месила в яме глину.
— Отдохни, — подойдя к ней, сказал Эльмурза.
Марьям смахнула со лба капельки пота и глянула на него:
— Пока ты ездил, смотри сколько глины я приготовила на завтра. На весь день хватит.
— Глина на завтра не нужна. Я ухожу в армию.
— Знаю… Как только ты уехал, я пошла сюда. Думала, в работе забудусь. И все равно на сердце так тяжело, словно камень лежит.
Марьям опустилась на землю и печально сказала:
— Что ж, ничего, свое гнездо все равно вить надо…
Я с Манапом, с братишкой, дострою.
Эльмурза сел рядом.
— Тяжело тебе будет. Понимаю…
На глазах Марьям появились слезы.
— Только не плакать, — Эльмурза положил свою широкую ладонь на ее руку.
Марьям прижалась головой к его груди и тихо сказала:
— Коротким было наше счастье…
Далеко в горах вспыхнула первая зарница. Вслед за ней донеслись глухие раскаты грома. Ветер зашумел в листве, раскачивая тонкие вершины деревьев.
II
Проводы затянулись до поздней ночи. Эльмурза спал плохо. Марьям часто ворочалась с боку на бок. Среди ночи он шепотом спросил:
— Что с тобой?
Она осторожно приложила его руку к своему боку и прошептала:
— Это он… Он… с тобой прощается…
Эльмурза уловил глухие толчки ребенка. Поблизости гремели раскаты грома. Молнии то и дело заглядывали в окно. «Сын будет… Обязательно сын, — подумал Эльмурза. — Ни грома, ни молнии не боится — настоящий джигит!»
На рассвете пришел крепкий сон, однако выспаться Эльмурза не удалось. В седьмом часу утра его разбудил отец.
— Вставай, люди пришли. Неудобно перед народом, — как бы извиняясь за то, что рано разбудил сына, сказал Темиргерей.
Вошла Марьям, внесла таз и кувшин с водой. Она была в праздничном платье. Белая шелковая шаль покрывала ее голову и плечи, длинные черные косы и пополневшую фигуру. Эльмурза вспомнил, что в день Первого мая Марьям была в этом же платье.
«Для меня нарядилась. Хочет, чтобы мне было приятно», — подумал Эльмурза.
Когда он вышел из спальни, родные, друзья и соседи уже толпились в комнате. С каждым из них Эльмурза поздоровался за руку.
Вошли музыканты.
Темиргерей налил в пиалы вина и угостил музыкантов. По его просьбе они заиграли песню о юном народном герое Айгази, который по совету матери за одну ночь исполнил три долга чести: достал коней для друзей, настиг врага — князя, убийцу отца, — и отнял похищенную им свою невесту. Во время исполнения песни Темиргерей недовольно поглядывал на Эльмурзу, занятого разговором с соседом.
Затем кумузист [4] поблагодарил хозяев за радушный прием и так же, как и вчера на проводах, слово в слово повторил:
— С большим удовольствием сыграли бы еще, но… Нас ждут в других домах.
Как и накануне, ему никто не возразил и не стал упрашивать побыть еще немного. Все знали: проводы идут во всех концах селения.
Когда музыканты ушли, дед Закарья, исполнявший обязанности тамады, сказал:
— Люди храбрых сердец, садитесь за столы. Темиргерей, наливай вино. Хочу слово сказать.
Все шумно уселись.
— Я вот что хочу сказать, — окинув взглядом гостей, продолжал дед Закарья. — Я давно не беру в рот вина. Возраст не позволяет. Сегодня же за Эльмурзу выпью. И раньше я любил его, а теперь горжусь им. Давайте выпьем за Эльмурзу.