Мурза старался держаться поближе к односельчанам. Но так продолжалось недолго. На крыльцо военкомата то и дело выходил командир и, выкликнув несколько фамилий, уводил призывников: круг земляков таял как снег на солнцепеке. Вскоре очередь дошла и до Мурзы.
В зал призывной комиссии он вошел вместе с односельчанином Ахмедом. Рослый, широкоплечий, Ахмед сразу же был зачислен во флот. А Эльмурзу, учитывая, что он ветеринарный фельдшер, к его великому огорчению, посылали в кавалерию. Эльмурза мечтал быть танкистом и частенько мурлыкал себе под нос песенку:
Броня крепка, и танки наши быстры,
И наши люди мужества полны…
Проклиная в душе свою гражданскую специальность, он оделся, одернул гимнастерку и, поборов в себе робость, подошел к председателю призывной комиссии.
— Товарищ начальник, очень прошу, направьте меня в танковую часть… Хочу быть танкистом. Я «стального коня» буду любить не меньше, чем настоящего…
Тот пристально посмотрел на Эльмурзу. Оглядел его осоавиахимовскую форму, значки, статную фигуру и, чуть подумав, спросил:
— А командиром не хочешь быть?
— Командиром-танкистом хочу! — не задумываясь, ответил Эльмурза.
— Ну что ж, пусть будет так, — заметил председатель комиссии и передал его документы рядом сидящему командиру.
Выходя из зала призывной комиссии, Эльмурза уже узнал, что его направляют на курсы младших командиров-танкистов.
IV
За окном вагона проплывали то древние дагестанские горы, уходящие к горизонту, то ставропольские степи, то холмистые украинские поля. Скоро их сменили леса Подмосковья.
Москву Эльмурза увидел утром из окна автобуса, когда переезжал с Курского на Киевский вокзал. Столица поразила его широкими проспектами. Во всем, даже в том, что все куда-то спешили, чувствовался ритм многомиллионного города. Эльмурза никогда не думал, что ему придется сразу, за одну поездку, так много увидеть. У него приятно кружилась голова. Да и как не закружиться ей, если огромная страна предстала перед ним во всей своей красе и величии.
Вечером призывники высадились на маленькой станции под Изяславом, скрытой в густом сосновом бору.
Началась армейская жизнь… И тут Эльмурза почувствовал, как пригодились знания, полученные во время занятий в военно-спортивных кружках, и как хорошо, что мать с детства привила ему уважение к старшим. В своих письмах к родным он писал:
«Армейская дисциплина мне по душе. Она во многом напоминает наш семейный уклад. Дома старшей надо мной была ты — мать, а над тобой — отец. Если я поступал неправильно, то ты говорила: «Вот скажу отцу и получу от него выговор, тебе приятно будет?..» И я старался ничем не огорчать тебя. Ты, мать, приучила меня уважать старших, стоя приветствовать их при встрече и никогда не позволяла вступать в разговор без их разрешения.
В армии я по-новому стал осмысливать значение слова «Родина». Раньше я считал, что моя Родина — это Бав-Юрт или Дагестан. Теперь же понимаю, что Родина вмещает в себя несколько сот Дагестанов. Вот почему мы с любовью говорим: «Мать-Родина».
Писал он еще и о том, что здесь, в армии, русские товарищи называют его не Мурзой, а Мишей, Михаилом, иногда даже и Михаилом Борисовичем. А одного земляка — дагестанца Магомеда Ибрагимовича Хучиярова величают Михаилом Ивановичем Кучеровым.
Как-то ночью Эльмурза стоял часовым у танкового парка. Перед рассветом глаза стал смыкать всесильный сон. На некоторое время он забылся. Открыв глаза, он вздрогнул и вспомнил про случай, врезавшийся ему в память на всю жизнь.
Это было в ночном.
Эльмурза вместе с одноклассниками пас коней (тогда он учился в четвертом классе). Утром ребята недосчитались одной лошади. Караульщики проспали, и лошадь куда-то ушла. Узнав об этом, Темиргерей прискакал в степь, вырвал из рук Мурзы уздечку и первый раз в жизни отхлестал его чуть ниже спины, приговаривая:
— Так ты караулишь!.. Так охраняешь коней!..
Все кончилось тогда благополучно. Но, вспомнив, Мурза крепче сжал винтовку, пристально всматриваясь в темноту.
Шло время… В одном из писем из дому ему сообщили радостную весть. Он стал отцом. Малыша назвали Арсеном.
Татув хотела дать имя по корану, а Темиргерей — по обычаю, то есть назвать именем одного из умерших родственников. Но все получилось иначе. Услышав, что в клуб привезли кинофильм, все пошли смотреть новую картину под названием «Арсен». Татув и Темиргерею очень понравилась смелость Арсена, и они тут же решили дать малышу имя героя.
Прошло шесть месяцев, и Эльмурза был направлен командиром легкого танка БТ-7 в отдельный 40-й танковый полк.
V
В июне 1941 года отдельный 40-й танковый полк находился в летних лагерях. Принимая БТ-7 и знакомясь с экипажем, Эльмурза обратил внимание на светловолосого старшину, башнера-заряжающего Карасева, грудь которого украшали две боевые медали. «Видно, бывалый танкист», — «заключил Эльмурза и тут же узнал, что Карасев — коммунист, сверхсрочник, участник боев с японскими самураями в районе Халхин-Гола. Узнал Эльмурза и о том, что Карасев остер на язык, слывет в полку балагуром, но танк знает крепко, в случае необходимости может заменить любого из членов экипажа. Услыхал Эльмурза и о том, что Карасев далеко не лестного мнения о нем, как о командире танка.
— Командир-то у нас зелененький, свежеиспеченный… Что ж, поживем увидим, чему нас научит этот кавказский человек, — бросил он танкистам, когда Эльмурза отошел от машины.
Не всегда первая встреча сближает людей. Так случилось и на этот раз. Эльмурза держал себя со старшиной официально. Помня о том, что Карасев остер на язык, отдавая приказания, старался тщательно выговаривать русские слова.
Однажды состоялось полковое комсомольское собрание, на котором шел разговор о храбрости, мужестве и о других боевых качествах советского воина. С воспоминаниями о боях на Халхин-Голе выступил Карасев. Слушая его рассказ о танковых боях в бескрайних монгольских степях, Эльмурза вспомнил о родном кумыкском раздолье, о Бав-Юрте и о легенде про Хаджи-Мурата, которую ему довелось услышать от деда Закарья.
Когда председатель собрания спросил, кто еще желает выступить, Эльмурза попросил слова.
— Давно это было, — начал он. — Как-то прослышав о беспредельной силе и храбрости знаменитого наиба Шамиля — Хаджи-Мурата, к нему приехал один горец, тоже претендующий на славу очень сильного и храброго человека.
Хаджи-Мурат принял гостя, как полагается у нас в Дагестане, и спросил, какое у него неотложное дело. Гость ответил, что приехал помериться с Хаджи-Муратом силой и храбростью.
Хозяин спросил:
— Каким способам?
— Любым!
— Ладно, — согласился Хаджи-Мурат и заметил: — Только одно неудобно… Мы с тобой не враги, а испытывать свою силу и храбрость с приятелем нелегко. Поэтому сделаем так: ты сунешь мне в рот свой палец, а я тебе свой и будем кусать их безжалостно и одновременно. Кто дольше выдержит, тот и победит.
Гость согласился.
Вскоре изо рта гостя стала сочиться кровь. Как видно, он глубоко прокусил палец Хаджи-Мурата. Потом вдруг гость сам разжал зубы, выпустил палец Хаджи-Мурата и закричал:
— Отпусти!
— Зачем раньше отпустил мой палец? — спросил Хаджи-Мурат.
— Уж очень безжалостно ты кусал! — ответил гость.
— А ты разве мой палец кусал нежно? Мне тоже было больно… Может быть, больней, чем тебе. Ведь мои зубы не так молоды и остры, как твои… Я же намного старше тебя.
И Хаджи-Мурат сказал гостю, что для того, чтобы прослыть сильным и храбрым джигитом, нужно всегда помнить о «намус» и «ях».
«Намус», по-нашему, по-кумыкски, означает честь, а «ях» мне трудно перевести, но в общем «ях» — это мужество, стойкость и еще что-то вроде самообладания и выдержки. Вот такими качествами должны обладать и мы с вами. Нам нужно всегда, помнить о чести танкиста и не забывать о том, что чем больше в человеке «яха», тем меньше в нем страха. У страха глаза большие, испуганные, а у «яха» чуть прищуренные, уверенные! — заключил Эльмурза.
После собрания к Эльмурзе подошел Карасев и, протягивая руку, сказал:
— Поздравляю, товарищ командир… Легенда что надо!
— Вы, Карасев, тоже много интересного рассказали, — ответил Эльмурза.
К палаткам они пошли вместе. В тот вечер ни Эльмурза, ни Карасев не знали, что на рассвете 22 июня вражеские бомбардировщики обрушат на их головы свой смертоносный груз и в жизнь ворвется огненный смерч Великой Отечественной войны.
Шла вторая неделя войны… На заре отдельный танковый полк отбил две вражеские атаки.
Во время третьей экипаж Эльмурзы выпрыгнул из пробитого снарядом горящего танка и рассредоточился. Вражеские десантники заметили танкистов и открыли огонь.
Перебегая от укрытия к укрытию, Эльмурза выстрелами из нагана повалил двух замешкавшихся фашистов. Потом подполз к Карасеву. Старшина был ранен в руку. Когда Эльмурза перевязывал рану Карасеву, руки его дрожали — сказывалось нервное напряжение.
Вскоре стрельба затихла. Фашисты отошли на свои позиции. Только вражеские и наши танки, изредка содрогаясь от рвущихся в них снарядов, полыхали алыми факелами, чадя черным дымом.
Изуродованная снарядами и развороченная гусеницами, земля дымилась и выглядела неуютно, словно была небрежно перепахана огромным плугом. Пахло порохом.
Карасев отыскал взглядом свой горящий танк и, тяжело вздохнув, сказал:
— Вот, не говорит, не плачет, а тяжко на него смотреть. Жаль, как человека.
— Еще бы… — не договорил Эльмурза и отвел глаза в сторону.
Они спустились в лощину и направились к позиции, занимаемой нашей батареей.
Теперь Эльмурзе казалось, что опасность миновала. Но вдруг вражеские минометчики открыли огонь по батарее. С шипящим свистом полетели мины. Одна из мин разорвалась неподалеку. Они припали к земле. Осколки просвистели над головой и прочертили землю на гребне холма, за которым они укрылись. Чуть правей разорвались еще две мины.