— А ты поговори с Темиргереем, пусть он в документах уменьшит годика два Манапу. Вот и выйдет по-нашему.
— Страшно. Вдруг люди узнают. Позор падет на наши головы.
— Не узнают, если ты сделаешь так, как я скажу. Об этом будем знать только мы — ты, я и Темиргерей.
— Ой боюсь. У меня язык не повернется просить Темиргерея. Может быть, ты его попросишь…
— Эх, лучше бы я тебе ничего не говорила, — досадовала Базар-Ажай.
На этом Базар-Ажай не успокоилась. Выбрав момент, когда Темиргерей был в хорошем настроении, она зашла к нему в сельсовет. Темиргерей сидел за столом и перечитывал письмо, что пришло от бойцов с фронта. Воины сердечно благодарили аульчан за присланные теплые овчинные полушубки, шерстяные носки, перчатки и другие теплые вещи.
Базар-Ажай остановилась у двери, сняла галоши с загнутыми вверх остроконечными носками, поправила на голове платок и, как говорится, сразу приступила к делу.
— В коридоре никого нет, — глянув на дверь, вкрадчиво предупредила она. — Мы свои люди. Ты — начальник, я — начальник. Поэтому можем говорить открыто. Я пришла к тебе от имени Айзанат.
И она изложила свой план, добавив:
— Голубчик Темиргерей, ты находишься у власти. Всё в твоих руках. Ждем твоей помощи. Сам понимаешь, Манап — последняя папаха в роду. Попадет на фронт — убьют. Некому будет род продолжать…
— Какой помощи? — спросил Темиргерей.
— Уменьши пару лет Манапу. Исправь документы.
— Вот оно что!.. Как же это сделать?
— Не знаю… В николаевские времена многие начальники так делали, и их детей не брали на войну.
— Разве николаевские и советские времена похожи? — сердито спросил Темиргерей. Он был возмущен. Ему хотелось выгнать Базар-Ажай, но он сдержал себя, не желая вносить холод в трудные взаимоотношения с Айзанат. Немного подумав, он сказал:
— Хорошо, пусть Айзанат пришлет ко мне Манапа.
— Я и раньше говорила, что ты золотой человек, — залебезила Базар-Ажай, дотрагиваясь до руки Темиргерея. — Айзанат не забудет тебя, а для меня ты заменишь солнце.
— Иди за Манапом, — буркнул Темиргерей.
Базар-Ажай метнулась в коридор, но тут же вернулась.
— Голубчик Темиргерей, только сделай так, чтобы Марьям ничего не знала.
— О чем?
— Да о том, что Манап остается и не идёт в армию. Марьям не нашего поля ягода. Не верю я тем, кто учился в этих школах…
— Значит, мне веришь, а Марьям не веришь?
— Ты все-таки человек, видевший и ту и эту жизнь.
— Ясно. Все ясно… Зови Манапа.
Темиргерей помрачнел и вышел из-за стола. Меряя шагами кабинет, он думал об Эльмурзе. В последних сводках Совинформбюро сообщалось, что враг подошел к Волге и там идут ожесточенные бои. «Ничего, — рассуждал Темиргерей, — лето — пора змей… Сейчас зима — пора табунов… Кони растопчут змей! Так и в гражданскую было».
Вскоре пришел Манап, стройный, красивый парень, с добродушным лицом. В покрасневших от стужи руках он держал портфель с учебниками, видно, только что возвратился из школы, и мать, не дав ему обогреться, послала в сельсовет.
Войдя в кабинет, он спросил:
— Вы звали меня?
— Да, дитя мое, звал. Знаю, ты проголодался и замерз… Потерпи немного, я тебя долго не задержу.
— Ничего, дядя Темиргерей, на фронте сейчас нашим не так достается, — ответил Манап и, смутившись, добавил: — Скоро и я пойду на фронт!
— Сколько тебе лет, Манап?
— Почти восемнадцать.
— Я слыхал, что тебе еще и шестнадцати нет.
— Неправда. В свидетельстве о рождении точно указано, а у русских говорят: «Что написано пером — не вырубишь топором».
— А ты знаешь о том, что твоя мать очень переживает за тебя?
— А-а… Это она из-за того, что хочет меня женить на дочери Базар-Ажай.
— Выдумывай…
— Честное комсомольское. Стоит мне только согласиться, так она завтра и женит.
— Вот как! — усмехнулся Темиргерей. — Значит, чтобы ты не пошел в армию, она хочет сделать тебя моложе, а чтобы женить — старше.
Темиргерей рассказал Манапу о разговоре с Базар-Ажай и спросил:
— Ну как, хочешь, чтобы я выполнил ее просьбу?
Манап покраснел. Жилы на его шее вздулись.
— Говори, не стесняйся… Если хочешь, то вместо тебя пошлем на фронт младшего брата Мурзы.
— А разве у Мурзы есть брат? — удивленно спросил Манап.
— Есть!
— Кто это?
— Зухра… В последнем письме Мурза писал: «Хоть ты и девочка, но для меня ты — младший брат».
— Я комсомолец! — сказал Манап и, позабыв папаху, выбежал из кабинета.
На крыльце он столкнулся с Марьям и чуть не сбил ее с ног. Лицо его пылало. Марьям преградила ему дорогу.
— Манап, что с тобой?
— Ничего.
Густой снег падал на непокрытую голову.
— Почему без папахи?
— «Почему, почему?» — передразнил он Марьям. — Не твое дело!
— Подожди, — Марьям взяла его за руку. — В такую погоду без папахи разве можно. Простудишься.
— Пусти… В Хасавюрт иду.
— В Хасавюрт?! Зачем?
— Мое право в моих руках!
— Никто твоего права не отбирает. Почему ты не хочешь сказать, в чем дело? Что случилось?
— Значит, ты ничего не знаешь? — удивился Манап. — Темиргерей тебе ничего не говорил?
— Нет.
— Ну, так вот, раз он посчитал ненужным тебе говорить, то и я ничего не скажу.
Манап оттолкнул сестру и стал спускаться с крыльца, всем своим видом подчеркивая: «Меня никто и ничто не остановит!»
— Зайди домой, оденься потеплей! — крикнула вдогонку Марьям.
— Не нужен мне дом, — не оборачиваясь, ответил Манап и, подставив грудь вьюге, зашагал по снежному полю, не разбирая дороги.
Марьям еще раз окликнула брата;
— Манап, куда же ты?
— На фронт!.. Вот куда!
Марьям поспешила домой… Татув, глянув на раскрасневшееся, взволнованное лицо невестки, спросила:
— Что с тобой? Ты опять заболела?
Марьям не ответила свекрови. Она прошла в свою комнату и стала поспешно искать что-нибудь из теплых вещей, хотя знала, что это бесполезно. В фонд подарков для фронтовиков давно были сданы и овчинные шубы, и бурки, и даже шерстяные рубашки Темиргерея. Осталась только каракулевая папаха Эльмурзы. К ней и был сейчас прикован ее взор. Марьям вспомнила, что, когда сельчане сдавали в фонд обороны драгоценности, она тоже отдала вое свои украшения — браслет, кольца и серьги. Она ни за что не согласилась с Темиргереем, который настаивал сдать и папаху, сейчас же, решившись, она поспешно сняла ее с гвоздя и выбежала из дому.
Спускаясь к реке, она увидела шагающего по льду Манапа и окликнула его.
Манап остановился.
Марьям протянула ему папаху. Он молча взял ее, нахлобучил на голову, с благодарностью глянул в глаза сестре и, гордо подняв голову, зашагал к Хасавюрту.
Теперь уже это был не тот Манап, что стоял перед Темиргереем.
VIII
Гомельщина… Поздняя осень 1943 года. Соскочив с попутной машины, Эльмурза оказался на одной из улиц сожженной белорусской деревни. Было морозно. Земля поседела от первого снега. По обеим сторонам пустынной улицы мрачно, точно могильные памятники, возвышались закопченные, черные трубы дымоходов. Возле останков домов виднелись свежие холмики землянок. Над некоторыми из них тонкими струйками вился дымок. Там жили люди.
Шагая по улице, Эльмурза не видел ни собак, ни кошек, ни кур, никакой живности. Его сердце сжималось от боли.
— Вот что наделали, проклятые! — шептал он. — Нет, мы этого не простим! Никогда не простим!..
У встречных военных Эльмурза спрашивал: где найти штаб сорок восьмой армии?.. Никто не знал.
На КПП девушка-регулировщица в новой шинели и кирзовых сапогах, придирчиво проверив документы, дала точный адрес. Эльмурза свернул в переулок, ориентируясь на единственный уцелевший дом из красного кирпича. Возле колодца он сошел с дороги, уступая путь двигающемуся навстречу «студебеккеру», но машина остановилась. Шофер вылез из кабины, наклонил колодезный журавль, достал ведро и стал доливать воду в парящий радиатор. Тем временем военные в синих комбинезонах выпрыгнули из кузова и, расстелив плащ-палатку, уселись перекусить.
Эльмурза сразу узнал танкистов и повеселел. Он пристально всматривался, и чем дольше он смотрел, тем быстрее ускорял шаг и наконец побежал.
— Карасев! Дружище! — вырвалось у Эльмурзы на бегу.
Широкоплечий танкист с загорелой сильной шеей обернулся и внимательно посмотрел на бегущего к ним офицера.
— Да это наш Джумагулов! — воскликнул он, вскочил и двинулся навстречу.
— Мурза! Миша! Нет, извиняюсь, товарищ старший лейтенант! — приветствовал Карасев, обнимая друга.
— Вот неожиданность!.. Аркадий!.. Как ты здесь очутился?
Они обнялись и трижды по-братски расцеловались.
— А ты откуда?
— Из капитального ремонта, — ответил Эльмурза и, весело поглядывая на друга, добавил: — А ты такой же. Правда, потолстел немного.
— Так и должно быть. Фрица гоним. Веселей стало. Куда же ты теперь направляешься?
— В отдел кадров сорок восьмой. А вы далеко?
— На станцию. Машины получать. Мое письмо застало тебя в госпитале?
— Получил. И ответ написал. Да вот все ношу с собой, как будто знал, что встречу тебя.
— Наш полк недавно передали сорок восьмой. Просись к нам. Наверняка дело выйдет.
— Буду проситься…
— У нас трофейный ром есть. Пробовал когда-нибудь эту штуку?.. Нет?.. Пойдем, попробуешь.
Они подошли к танкистам. Эльмурза поздоровался и сел в общий круг. На него повеяло радушием и теплотой дружной семьи. Выпили. Опережая друг друга, танкисты стали подсовывать ему лучшие куски ветчины.
В отделе кадров 48-й армии Эльмурзе с большим трудом удалось добиться направления в танковый полк, в котором ему довелось принять боевое крещение. А на следующий день он принял взвод, где служил Карасев.
…С неба валил густой мокрый снег. Река Сож не замерзла и мчала свои мутные воды средь берегов, обрамленных ледяным припаем. У села Шерстин ширина реки не превышала двадцати метров, а глубина — восьми. В этом месте и предполагалось преодолеть водный рубеж. За селом, на высоте 145, укрепились фашисты. Полк Эльмурзы находился на противоположном берегу. Чтобы обмануть врага, танкисты с демонстративным грохотом оставили ночью свои позиции и укрылись в лесу, расположенном в двадцати километрах от реки. Там стояли три дня: ночью огня не разжигали, днем из лесу не выходили, отсиживались в хорошо замаскированных машинах. Ночью Эльмурза получил приказ: первым со своим взводом переправиться через Сож.