— Что, опять твоя Мария отняла сон? — спрашивал старшина, поглядывая на осунувшееся за ночь лицо Эльмурзы.
— Сон — ерунда. Хуже. В голове такая неразбериха, все вверх дном, как в доме, разграбленном фашистами.
_ Так в чем же все-таки дело? Расскажи.
__ Сам не пойму, что там случилось.
— Давай напишем письмо твоим дальним родственникам или кому-нибудь из очень хороших знакомых и спросим у них, — предложил Карасев.
— Нет, пока не получу письма от родных, писать никому не буду, — ответил Эльмурза. — Родные почему-то не хотят говорить правду.
— Тьфу!.. Что за чертовщина!.. Выходит, что твоя Мария оказалась не такой умной, как ты мне расписывал ее. Если на нее повлияли эти, ну, как их по-вашему… адаты-мадаты… В общем, патриархальные пережитки. Все-таки я советую написать кому-нибудь, — настаивал Карасев.
— Конечно, можно написать. Только ты не представляешь, как мне будет тяжело, если она ушла из дома. Ведь у меня сын. Понимаешь, сын. Он уже бегает. Да что там бегает… Мне кажется, что он уже верхом на коне скачет.
— Этого я не представляю. Я из тех, кто ни разу не был женат.
— Эх, Аркадий, тревога за семью — дело серьезное.
Ему хотелось крикнуть так, чтобы там, в Бав-Юрте, услышали: «Неужели вы не можете не ссориться!»
Через несколько дней на новых танках, полученных с Урала, полк снова пошел в наступление. И в боях Эльмурза часто думал о доме, о родных и ждал писем.
Весной пришлось разлучиться с Карасевым. Осколком снаряда его ранило в голову. Находясь в госпитале в Тбилиси, Карасев часто писал. Эльмурза ждал возвращения друга в полк.
Летом 1944 года войска первого Белорусского фронта, освободив Рогачев, остановились на правом берегу реки Друть. Остановились, потому что на левом берегу была линия вражеских укреплений, которая сооружалась гитлеровцами в течение трех лет. Они называли ее «Фатерланд отечественная граница Германской империи». Фашисты за многорядным проволочным заграждением отчаянно огрызались и срывали все попытки наших частей форсировать реку.
Прошло уже несколько дней, как танковый полк, прощупывая то тут, то там укрепления врага, кочевал вдоль линии фронта в поисках места для прорыва. Дни и ночи танкисты и пехотинцы вели разведку боем.
Однажды в полдень после неудачной вылазки — в тыл врага взвод стоял в густом березняке. Эльмурза чувствовал себя утомленным, и вдруг, словно из-под земли, появился Карасев. Достав из планшета несколько конвертов-треугольников, он выпустил их будто стайку голубей. Письма приземлились на зеленую траву. Эльмурза узнал знакомый почерк Марьям.
— Аркадий! Дружище!.. Я знал, что ты хороший парень. Но что ты до такой степени замечательный — не знал! Что для тебя сделать, приказывай!..
Забыв об усталости, Эльмурза вскочил и стал тискать и трясти в своих объятиях друга.
— Обожди, обожди, Мурза, — отбивался Карасев.
— Значит, ты был у меня дома? Ну как там они? Где Марьям? Да говори же скорее!
— Марьям по-прежнему живет у твоих родных. Сын здоров, в футбол играет. Вот и все, а об остальном ты узнаешь из писем. Читай, потом поговорим.
И Карасев пошел в штаб полка.
Эльмурза собрал письма. Родные, воспользовавшись случаем, написали каждый по письму. Глаза разбегались. С какого начать? Он распечатал первое попавшееся под руку. Оно было от Марьям. Она сообщала, что после письма, в котором говорилось: «…Мы выполним свои намус — честь», от него вестей не было. У матери появилась седая прядь. Темиргерей с головой ушел в работу и избегал заводить разговоры о нем. Всех терзала мысль, что Мурза погиб. В конце письма стояло: «Твоя Марьяшка». «Новое слово и удивительно приятное», — подумал он и произнес его громко — Марьяшка. Оно ласкало слух. При помощи русского суффикса «шка» Эльмурза стал образовывать ласковые кумыкские слова: анашка (мать) и ижашка (сестренка). «Как хорошо! Почему я сам не догадался?»— подумал он.
Вернулся Карасев. Они присели под березкой, и Аркадий рассказал Эльмурзе о Тбилиси, где лежал в госпитале, и о том, как он, возвращаясь в полк, заехал в Бав-Юрт, к родственникам Эльмурзы.
X
— На станции Хасавюрт я вышел из вагона и осмотрелся, — начал Карасев. — Солнце палило нещадно. Земля раскалилась и потрескалась. Несмотря на жару, в выгоревшей траве неугомонно стрекотали кузнечики.
В один из дворов часто въезжали груженые автомашины и повозки. Подойдя ближе, разглядел вывеску: «Заготзерно». Вошел во двор. Шоферы и ездовые стояли у железной бочки с водой и курили. Мне даже показалось, что я приехал в свой район. У приемщицы спросил, нет ли попутного транспорта на Бав-Юрт. Она указала на машину, только что сдавшую зерно. Шофер пригласил сесть рядом, с собой.
Выехали за город. Шофер стал интересоваться, в какой кумыкский аул я еду и кто мои друзья. Я ответил, что еду через Бав-Юрт дальше, решив, что, находясь в «разведке», лучше всего помалкивать.
Навстречу лениво брели грязно-серые буйволы, запряженные в арбу, нагруженную мешками с зерном. Буйволов я видел впервые и с интересом рассматривал их. Показалось селение Бав-Юрт с плоскими крышами. Дома утопали в зелени. Проехали еще немного, и я увидел мелководную речушку.
— Акташ! Бав-Юрт! — сказал шофер.
Я попросил остановить машину.
— Бав — сад. Юрт — селение. Акташ в переводе на русский язык — белый камень. Правильно? переспросил я шофера, вылезая из кабины.
— О-о! Значит, вы знаете Бав-Юрт? — удивился шофер и, очевидно, довольный тем, что русский солдат знает о кумыкском селении, помахал мне рукой и поехал к току.
Когда я подошел к обрывистому берегу реки, то увидел в стороне купающихся ребятишек. Сквозь прозрачную воду виднелось дно, сплошь покрытое продолговатыми валунами. Дно напоминало стадо лежащих овец.
У входа в селение увидел родник. Он выбивался из-под белых камней и тихо журчал. Я с удовольствием напился холодной вкусной воды.
Когда вошел в селение, в глаза бросилась необычная кривизна улиц. У одного из поворотов остановился, соображая, куда свернуть. Неподалеку шумела водяная мельница. Вспомнил, как ты однажды сказал, что ваш дом недалеко от мельницы. Я пошел на шум мельничного колеса.
Решил прежде всего повидать Марьям. Значит, надо оазыскать или библиотеку, или дом ее матери. Твои роднили были у меня на втором плане. «Где найти избача Дарьям?» — хотел спросить я у первого попавшегося. Как назло, никто не встречался. Заглянул в один из дворов — на дверях замок. В другом дворе на меня удивленно посмотрела большая собака с подрезанными ушами. Она лежала в тени плетеной кладовушки для хранения кукурузы. Собака загремела цепью и грозно зарычала. Спустя немного я вышел на зеленую лужайку. У покосившихся от времени футбольных ворот ребятишки гоняли тряпичный мяч. Среди них я приметил небольшого мальчонку, очень похожего на тебя, и крикнул:
— Арсен! Мальчик подбежал ко мне и громко хлопнул ручонкой по моей ладони. Арсен схватил меня за палец и, увлекая за собой, что-то сказал по-кумыкски. Я спросил: «Мама дома?»
Он что-то залепетал и потащил меня за собой.
Навстречу шла пожилая женщина с деревянной лопатой. По всему было видно, что она спешила на ток. Я посмотрел на широкую лопату и подумал: «Хорошая лопата, видно, ты мастерил».
— Мама, мама! — звонко крикнул Арсен женщине с лопатой и стал быстро что-то говорить.
Она пристально поглядела на меня.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Издрасти, пожалуста. Хош гельди! [7]
Тогда я спросил Арсена:
— Она бабушка или мама?
Догадавшись, женщина ответила:
— Моя его мама нет, моя — бабушка есть.
— Значит, вы мама Марии?
_ Да, да, Марьям! — обрадованно сказала женщина.
— Марьям жена Михаила? — уточнил я.
— Марьям жена Микаила нет! Марьям жена Эльмурза!
— Как?.. Марьям теперь не жена Миши?
— Марьям — не Миша жена. Чтоб на твою голову черный день не пришел, разве можно быть женой двоих?
Я ничего не понимал…
Услыхав наш разговор, на балкон вышла старушка и что-то сказала Арсену.
Арсен кивнул головой и побежал.
Со слов женщины: «Марьям жена Микаила нет» — я решил, что Марьям вышла замуж вторично, не дождавшись твоего возвращения, и не дружелюбно посмотрел на спутницу.
Женщина же смотрела на меня ласково, приговаривая:
— Пошел, кунак, пошел…
«Что она, гонит меня, что ли?» — недоумевал я.
— Пошел, пошел, пожалыста, кунак! Домой пошел, — и она указала рукой на дверь дома.
Я двинулся за женщиной. На пороге нас встретила старушка. Поздоровались.
— Кто же из вас бабушка? — спросил я.
— Она бабушка, я еще истарик бабушка, — долго соображая, ответила старуха.
Как ты уже догадался, это были бабушка Дарай и твоя мать.
Я тоже начал говорить на ломаном русском языке:
— Здесь Михаил семья живет?
— Микаил?
— Ну да, Михаил. Миша, сын Темиргерея.
— Темиргерей… Здесь дом Темиргерей.
— Это дом Темиргерея?
— Да, да…
— Темиргерей — папа Михаила?
— Микаила — нет, Мурза — папа.
Тут наконец-то я понял свою оплошность. В селении тебя знают как Мурзу, а не как Михаила.
Вбежали Зухра и Арсен.
— Дядя, вы кто?.. Откуда? — спросила по-русски Зухра.
Скоро все разъяснилось. Я понял, что Марьям по-прежнему живет в доме твоих родителей, и облегченно вздохнул.
Дарай и Тату в все время перебивали мой разговор с Зухрой, заставляя ее переводить все, о чем я говорил. Узнав, что ты жив и здоров, они обрадованно зашумели, захлопотали, на столе появилась яичница с помидорами, зелень, холодная баранина и еще теплые круглые чуреки. Меня усадили на почетное место.
В разговоре женщины часто упоминали слово «базар». Я подумал, что они хотят послать кого-то на базар, и сказал:
— Зачем базар. Из-за меня не нужно идти на базар.
Все, и даже Арсен, рассмеялись.