— Баздр-Ажай, это имя одной женщины, — объяснила Зухра.
— Зухра, хватит тебе здесь торчать. Иди позови Темиргерея. Передай ему, что к нам приехал дорогой гость, — сказала Татув.
Я тоже пошел на ток с Зухрой.
Когда миновали окраину, Зухра сказала:
— Мама не выговаривает вашу фамилию — Карасев, а называет вас «Карас». На нашем языке это означает длинный шест, а бабушка называет вас Кирасин, — и засмеялась.
Мы подошли к току, был обеденный перерыв. Молодежь и пожилые сидели на соломе и слушали беседу Марьям. Она показывала им портреты дагестанцев, удостоенных звания Героя Советского Союза, и рассказывала об их подвигах.
Увидев Зухру с незнакомым военным, Марьям вздрогнула, и я заметил, как тень тревоги пробежала по ее лицу. Встревожился и Темиргерей. Колхозники с любопытством смотрели в нашу сторону. Но веселое лицо Зухры и моя улыбка сразу же успокоили Марьям и Темиргерея. Расспросы были недолгими, и мы вернулись в селение.
Один за другим в дом входили старики и пожилые женщины. Пришли и мать Марьям — Айзанат и дед Закарья. За угощением и разговорами просидели до позднего вечера.
А на следующий день колхозники в честь моего приезда решили провести воскресник и попросили рассказать в обе-данный перерыв о том, как наши воины бьют проклятого врага. Я согласился.
Перед отъездом Темиргерей рассказал мне, что Базар-Ажай, стараясь отомстить ему за то, что он не уменьшил годы Манапу, все письма Эльмурзы и все письма родных, как только они попадали в ее руки, сжигала в печке. При встрече же с Темиргереем и Марьям, успокаивая их, говорила: «Мурза, наверно, тяжело ранен, поэтому и молчит».
Узнав об этом, женщины, особенно матери фронтовиков, чуть было не выдрали у Базар-Ажай волосы. Она была снята с должности начальника почтовой конторы.
Провожали меня на станцию почти всем селением.
Допоздна просидели друзья под березкой. Больше говорил Эльмурза. Карасев слушал молча, не перебивая друга. В его взгляде чувствовалась не то озабоченность, не то скорбь.
Эльмурза с грустью поведал, что кое-кого из однополчан не стало. В полку теперь много новичков.
— А как они держатся в бою? — спросил Карасев.
— Ничего, ребята боевые, видать, до прихода в полк уже нюхали пороху. Уже при них наш полк наградили орденом Красного Знамени.
Ответив, Эльмурза тут же спохватился:
— Аркадий, ты давно получал письма из дому? Что же ты о своих не расскажешь? Как они там?
— Мать от тифа померла. Братишка сиротой остался. Живет у тетки, а она не из добрых людей. Он жалуется на нее. Меня ждет не дождется. Вот о ком моя забота теперь…
— Все ясно, а я думал ты не рад тому, что в полк вернулся. Сам переживаешь, а мне — ни слова. Это не по-дружески.
— Не хотел я, Миша, тебе настроение портить, — Кара-оев задумчиво посмотрел на Эльмурзу и отвел глаза в сторону.
— Хочешь, езжай сейчас домой. Я буду ходатайствовать перед командованием о продлении тебе отпуска.
__ Нет, не хочу… Поеду, только расстроюсь, а пользы мало. Брата с собой не возьмешь, маленький он, во второй класс ходит.
— Тогда давай пошлем ему денег. Я помогу…
Карасев отказался.
— Ответь мне, Аркадий, ты считаешь меня другом?
— Считаю.
— Так почему же не хочешь взять у меня деньги, ну, хотя бы взаймы?
— Давай не будем об этом.
Карасев отвернулся и, задумавшись, стал рвать траву.
К ним подошел замполит полка майор Калашников.
— Ну, что, побратимы, после разлуки никак не наговоритесь?.. Ночью, возможно, придется поработать. Спать, спать, друзья…
Когда ушел замполит, Эльмурза сказал:
— Хорошо, Аркадий, я молчу. Но мы к этому разговору еще вернемся.
На другой день Эльмурза без ведома Карасева послал его тетке деньги, указав, что они предназначены для брата Аркадия — Виктора.
XI
Ночью полк подняли по тревоге и перебросили в район западнее Рогачева. На возвышенном берегу реки Друть находился блиндаж КП. Отсюда командир полка наблюдал за участком, где предстояло прорвать оборону противника.
На подходах к реке — топи, простирающиеся почти на километр, вокруг — болотистая местность, густо заросшая кустарником.
Разведка велась непрерывно. Офицеры и водители изучали местность. По ночам саперы строили лежневую дорогу и тщательно маскировали ее. Фашисты считали, что здешние топи непроходимы для танков. Они и не догадывались, что прорыв начнется именно здесь.
Перед боем в расположении взвода появился майор Калашников. Карасев первым заметил замполита и подтолкнул локтем Эльмурзу, вместе с которым стоял на одном из танков. Эльмурза спрыгнул на землю, одернул комбинезон и готов был отрапортовать, чем занимаются бойцы вверенного ему взвода, но Калашников предупредил движением руки:
— Вольно… Вольно… Занимайтесь своим делом.
Подойдя к танку, замполит вместе с Эльмурзой осмотрел боекомплект и ободряюще бросил:
— Молодцы, ребята! У вас порядок!
Затем, обращаясь к каждому из танкистов по фамилии, стал расспрашивать их о самочувствии, настроении, о том, что пишут из дому.
Официальная скованность исчезла. Солдаты повеселели, на лицах заиграли улыбки, и, позабыв о том, что рядом старший командир, они стали рассказывать майору о своих солдатских делах и думах. Потекла задушевная беседа.
Эльмурза смотрел на замполита и удивлялся его умению запросто находить путь к солдатским сердцам.
Калашников, грузный, уже начавший седеть, удивительно быстро сходился с людьми. До войны он был человеком сугубо гражданским, работал секретарем одного из райкомов партии в Воронежской области. Хорошо зная жизнь, будучи широко образованным, он мог вести разговоры с солдатами и офицерами на самые разнообразные темы, и притоки со знанием дела. Все это и располагало к нему людей.
Эльмурза часто ловил себя на мысли, что ему хочется почаще видеть майора и слушать его простые и умные рассуждения, глубоко западающие в душу. Вот и сейчас, когда замполит пришел в расположение взвода, Эльмурза был доволен тем, что Калашников нашел время перед боем заглянуть к ним.
На этот раз замполит долго не задержался во взводе. Прервав разговор с бойцами, он отозвал Эльмурзу в сторону и спросил:
— Ну, что, успокоился, товарищ Джумагулов? Значит, Карасев разведал обстановку в Бав-Юрте по всем правилам? Это хорошо… А здорово он попал впросак, когда принял твою мамашу за тещу.
— Все из-за неразберихи с моим именем, — согласился Эльмурза.
— Признаться, я тоже не знал, что твое настоящее имя не Михаил, а Эльмурза. Кстати, имя Михаил прилипло к тебе так крепко, что под ним ты числишься во многих документах. Об этом я узнал, знакомясь с твоим личным делом.
Калашников посмотрел на ручные часы и добавил:
— Через полчаса приходи с Карасевым в штаб на партсобрание. Будем принимать тебя в партию.
Слова майора и обрадовали Эльмурзу и вызвали тревожные мысли: «А примут ли?.. Может быть, зададут такие вопросы, на которые я не смогу ответить?..» Он вспомнил, как на собрании, когда принимали в комсомол, сам любил задавать мудреные вопросы из устава и о международном положении. «Ведь такие дотошные, наверное, есть и среди коммунистов, — рассуждал он. — Конечно, если спросят: почему вступаю в партию?.. Он ответит: а как же иначе мне, бывшему октябренку, пионеру и комсомольцу?.. Куда же вступать, если не в партию коммунистов?»
Эльмурза мысленно задавал себе вопросы и тут же на них отвечал. «А если спросят: почему именно сейчас, перед боем, вступаешь? Разве, будучи беспартийным, нельзя воевать стойко и мужественно?.. Тогда отвечу: когда я был мальчишкой, то ходил играть с ребятами в своей папахе. А когда старшие посылали меня куда-нибудь с важным поручением, на меня надевали папаху отца, и я чувствовал себя взрослее и мужественнее. Вот подобно этому и я буду чувствовать себя выше, сильней и мужественней, когда у моего сердца будет партийный билет».
Потом Эльмурза перебрал в памяти прожитые годы и попытался припомнить в своей жизни, в делах, в поступках все то, что сделал неправильно. Вроде ничего порочащего не нашел. Перед партией, перед Родиной его совесть была чиста так же, как и перед матерью, перед отцом, перед женой и бабушкой Дарай.
На собрании Эльмурзе задали немного вопросов. Среди них был и такой, на который он обдумал ответ заранее, но ответил почему-то не так, как предусмотрел. Когда его спросили: «Почему вступаешь в партию?..» — он вдруг ответил: «Хочу стать самым ненавистным человеком для фашистов. Фашисты ненавидят коммунистов, потому что коммунист для них Азраил — ангел смерти. Вот я и хочу карать их, будучи членом партии».
Вдруг один из капитанов, бывший до войны начальником отдела кадров, решив проявить свою бдительность, спросил у Эльмурзы:
— Товарищ Джумагулов, скажите, пожалуйста, почему мы вас знаем, как Михаила, а на самом деле ваше имя Эльмурза? Почему и для чего вы изменили свое имя?
Эльмурза было смутился, замялся, не ожидал такого вопроса, но быстро нашелся и бросил капитану:
— Во всяком случае, не для того, чтобы сдаваться в плен. — Затем, оглядев собрание, добавил уже спокойней:
— Я в этом не виноват, товарищи. Так меня окрестили русские друзья в первый же день пребывания в армии. Каждый народ по-своему переделывает имя друга. Вот Карасев был в моем родном ауле, и там его называли не Аркадием, а Аркеном. А моя бабушка Дарай выговаривала его фамилию не Карасев, а Кирасин.
Все улыбнулись.
— Вот так и я стал не Мурзой, а Михаилом, — продолжал Эльмурза. — Видимо, русским товарищам так легче произносить необычное для них имя. Поэтому многие в полку называют меня Мишей. Из русских имен очень легко сделать уменьшительное и ласкательное имя. А из Эльмурзы как сделаешь? Даже не знаю… Мурзилка, что ли?
— Мурзик, — подсказал кто-то, и все снова расхохотались.
Последний вопрос Эльмурзе задал один из танкистов, бывший красногвардеец, участник штурма Зимнего дворца: