— Самые большие солнечные пятна, будь они прокляты, за всю историю человечества. Весь этот чёртов мир накрыла волна электричества и всё начисто смыла с экрана каждого телевизора. И ничего не оставила, а потом — опять-таки пустота.
Голос его звучал отстранённо, как у человека, описывающего арктический пейзаж. Брадобрей намылил щёки и подбородок Уилли, даже не взглянув на его лицо.
Уилли оглядел парикмахерскую; телевизор жужжал, показывая вечную зиму, на экране падал и падал мягкий снег. Ему показалось, что он слышит, как по-заячьи бьётся каждое сердце в помещении.
Тем временем Антонелли продолжал свою надгробную речь:
— Нам потребовался целый день, чтобы осознать происшедшее. Через два часа после того, как разразилась солнечная буря, все телевизионные мастера Соединённых Штатов были подняты на ноги. Каждый считал, что только его телевизор не в порядке. А поскольку не работали и радиоприёмники, в тот вечер, как в старину, мальчишки бегали по улицам и выкрикивали газетные заголовки. Вот тогда-то нас и потрясла весть о том, что эти пятна на Солнце будут ещё долго — до конца нашей жизни!
Посетители заволновались и что-то забормотали. Рука Антонелли, сжимавшая бритву, дрожала. Ему надо было успокоиться.
— Вся эта пустота, эта порожняя дрянь, которая всё падает и падает в наших телевизорах… Это просто сводит всех с ума, доложу я тебе. Как будто стоишь в передней и разговариваешь со своим добрым приятелем, а он вдруг — бац! — на полуслове падает замертво и лежит вот тут, лицо белое, и ты понимаешь, что он умер, и от ужаса сам весь холодеешь. В тот первый вечер все городские кинотеатры были переполнены. Фильмов хотя и было не много, но казалось, что в центре города «Приют скорбящих духом» устроил праздничный бал, который длился до глубокой ночи. В первый вечер Бедствия в аптеке продали двести порций ванильного мороженого, триста порций содовой с шоколадным сиропом. Но нельзя же ведь каждый вечер ходить в кино и покупать лимонад. И что тогда остаётся? Позвонить тёще с тестем и пригласить их поиграть в канасту?
— Ну, от этого, — заметил Уилли, — тоже запросто можно чокнуться.
— Безусловно. Но ведь людям необходимо было выбраться из своих опостылевших жилищ. Пройти через гостиную — всё равно что прогуляться по кладбищу: кругом мёртвая тишина…
Уилли приподнялся:
— Если уж говорить о тишине…
— На третий день, — поспешно перебил его Антонелли, — мы всё ещё пребывали в шоке. И спасла нас от неминуемого помешательства некая женщина. Где-то в городе она сначала высунула голову из двери своего дома, исчезла, а через минуту снова показалась во дворике. В одной руке она держала кисть. А в другой…
— Ведёрко с краской, — подсказал Уилли.
Все присутствующие закивали и заулыбались, радуясь его сообразительности.
— Если когда-нибудь психологи начнут награждать золотыми медалями, они просто обязаны наградить ту женщину и всех женщин, подобных ей, в каждом маленьком городке, потому что именно они спасли наш мир от светопреставления. Эти женщины инстинктивно нащупали верную дорогу в сгустившихся сумерках и принесли нам чудесное исцеление…
Уилли представил себе сосредоточенных, замкнувшихся отцов семейств и их хмурых отпрысков, в отчаянии сидящих перед мёртвыми телевизорами в ожидании, когда наконец эти проклятые ящики заработают и можно будет завопить: «Первый мяч!!!» или «Второй удар!!!». И вдруг они пробуждаются от своего забытья, поднимают глаза и в предвечернем сумраке видят эту прекрасную женщину. Она преисполнена великого благородства и несгибаемой целеустремлённости; она ждёт их, в одной руке сжимая малярную кисть, а в другой — ведро с краской. И свет неземной осиял их ланиты и очи…
— Боже мой, это было похоже на лесной пожар, — продолжал Антонелли. — От дома к дому, от города к городу. Всеобщее помешательство на головоломке «Мозаика» в 1932 году можно считать пустяком по сравнению с нашей манией «Каждый делает всё», которая взорвала город, оставив от него груду обломков, а затем снова всё склеила. Мужчины красили любой предмет, около которого им удавалось простоять хотя бы десять секунд. Повсюду они забирались на колокольни, шпили и заборы, сотнями падали с крыш и стремянок. Женщины красили комоды и шкафы; дети красили игрушки, фургоны и воздушные змеи. И так везде, во всех городках, где люди совсем было разучились раскрывать рот и беседовать друг с другом. Говорю тебе, мужчины ходили как лунатики, кругами, совершенно бессмысленно, пока жёны не вкладывали им в руку кисть и не подводили к ближайшей некрашеной стенке.
— Похоже, вы уже всю работу закончили, — сказал Уилли.
— За первую неделю в магазинах трижды кончалась краска. — Антонелли с гордостью посмотрел вокруг. — Разумеется, так долго покраской заниматься невозможно, если, конечно, не начать красить живые изгороди и каждую травинку в отдельности. И теперь, когда чердаки и подвалы тоже вычищены, наша жажда деятельности перекинулась… Короче говоря, женщины опять консервируют фрукты, маринуют помидоры, варят малиновый и клубничный джем. В погребах на полках уже нет места. А ещё начали проводить многолюдные богослужения. Создали клубы поклонников боулинга, бейсбола, проводим любительские соревнования по боксу, ну и всё такое прочее. Музыкальный магазин продал пятьсот гавайских гитар, двести двенадцать банджо, четыреста шестьдесят флейт и гобоев — это за последние четыре недели! Я сам учусь играть на тромбоне. А вон сидит Мэк, он — на скрипке. Каждый четверг и воскресенье по вечерам оркестр даёт концерт. А машинки для домашнего приготовления мороженого идут прямо нарасхват: только на прошлой неделе Берт Тайсон продал двести штук! Двадцать восемь дней, Уилли, Двадцать Восемь Дней, Которые Потрясли Мир!
Уилли Берсингер и Сэмюэл Фиттс сидели задумавшись, пытаясь представить себе, почувствовать это потрясение, пережитое городом, этот сокрушительный удар.
— Двадцать восемь дней парикмахерская переполнена мужчинами, которые бреются по два раза на дню только для того, чтобы сидеть здесь и ждать, когда точно такие же клиенты, как и они, может, что-нибудь расскажут, — говорил Антонелли, наконец-то начавший брить Уилли. — Вспомни, некогда, ещё до телевидения, считалось, что парикмахеры чрезвычайно болтливы. Поначалу нам понадобилась целая неделя, чтобы прийти в норму, разогреться, так сказать, счистить ржавчину. Сейчас мы тараторим без умолку; качество, конечно, никудышное, но количество просто поразительно. Да ты и сам слышал весь этот гвалт, когда вошёл сюда. Впрочем, всё, разумеется, придёт в норму, когда мы свыкнемся с великим Бедствием…
— Неужели все именно так называют то, что произошло?
— Безусловно, большинство из нас именно так это и воспринимают, может быть, временно.
Уилли Берсингер тихонько засмеялся и покачал головой:
— Теперь я понимаю, почему, увидев меня, ты не захотел, чтобы я закончил свою лекцию.
«Странно, — подумал Уилли, — что я сразу об этом не догадался. Какие-то четыре недели назад на этот городок обрушилось безмолвие, и оно их изрядно напугало. Из-за пятен на Солнце во всех городах западного мира тишины хватит лет на десять. А тут ещё появляюсь я со своей проповедью отшельничества, болтовнёй о пустыне, безлунных ночах, звёздном небе и шёпоте песка в руслах пересохших ручьёв. Страшно подумать, что могло бы случиться, если бы Антонелли не заткнул мне рот. Скорее всего меня бы обмазали смолой, вываляли в перьях и под улюлюканье горожан вышвырнули прочь».
— Антонелли, — сказал он вслух, — спасибо.
— Не за что, — ответил тот и, взяв ножницы и расчёску, спросил: — Как будем стричь? Виски покороче, сзади подлиннее?
— С боков подлиннее, на затылке покороче, — ответил Уилли Берсингер, снова закрывая глаза.
Час спустя Уилли и Сэмюэл опять садились в свой драндулет, который кто-то — друзья так никогда и не узнали кто — помыл и отполировал, покуда они были в парикмахерской.
— Пагуба, — Сэмюэл протянул небольшой мешочек золотого песка, — с большой буквы «П».
— Оставь. — Уилли положил руки на руль и задумался. — Давай лучше на эти деньги махнём в Феникс, Тусон, Канзас-Сити. А почему нет? Здесь мы совершенно лишние. И не понадобимся до тех пор, пока эти маленькие ящички снова не начнут нести околесицу, петь и плясать. Дураку ясно, если мы останемся здесь, то непременно влипнем в неприятности.
Уилли хмурым взглядом посмотрел на дорогу, уходящую вдаль.
— Жемчужина Востока! Кажется, так он сказал? Ты можешь себе представить этот старый грязный город — Чикаго — покрашенным, блестящим и свежим, словно младенец в лучах восходящего солнца? Клянусь всем святым, мы прямо сейчас едем смотреть Чикаго!
Он завёл мотор, посмотрел на город.
— Человек выживает, — пробормотал Уилли. — Человек может вынести всё. Как жаль, что мы пропустили момент больших перемен. Наверное, это было жестокое время, час испытаний и проверки на прочность. Сэмюэл, я что-то запамятовал, может, ты помнишь? Мы с тобой когда-нибудь смотрели телевизор?
— Я однажды смотрел, как женщина боролась с медведем.
— И кто же победил?
— Хоть убей, не помню. Она…
Но тут джип тронулся, унося с собой Уилли Берсингера и Сэмюэла Фиттса, щегольски постриженных, идеально выбритых и благоухающих одеколоном. На их отполированных ногтях играло солнце. Они проплыли под густыми ярко-зелёными кронами только что политых деревьев, по обсаженным цветами улочкам, мимо жёлтых, розовых, лиловых, белых домиков и выехали на шоссе, где не было ни единой пылинки.
— Жемчужина Востока, принимай гостей!
Из какого-то двора выскочила собака, надушённая, с завитой на бигуди шерстью, попыталась укусить машину за колесо и залаяла. Она лаяла, пока старатели не скрылись из виду.