– Портреты? Да у меня их очень мало. Хозяйку как-то написал. Отца Леонида. Да, еще этого… Как его? А, вспомнил. Мужичка одного местного. Посошком его кличут. Очень колоритная личность.
– А иконы вы не пишете? – вдруг спросил Алешка.
Художник как-то замялся и стал суетливо поправлять на плече собранный зонтик и мольберт.
– Иконы?.. Да как-то, знаешь… А почему вдруг такой интерес?
– В церкви кража была, – спокойно пояснил Алешка. А художник, мне показалось, вздрогнул и немного побледнел. – Икону очень ценную украли. Вы бы нарисовали такую. Отец Леонид обрадовался бы.
– Ну… Это не так просто. Боюсь, у меня не получится.
– Жаль, – как-то жестко и холодно сказал Алешка. Повернулся, пошел и бросил через плечо: – До свиданья.
Ничего не понимаю! Зачем-то познакомился с ним, влез в доверие, подружился и так сердито и невежливо расстался.
Мне даже неловко стало. Я обернулся. Художник стоял в калитке и растерянно, я бы даже сказал – испуганно, смотрел нам вслед.
И тут я почему-то еще кое-что вспомнил. «Гони Полю в шею! И Леню тоже!»
Кого он имел в виду, этот писатель? Заполошную Полинку или художника Полю? А почему отца Леонида тоже нужно гнать, да еще в шею?
Надо сказать, что если я только задумался, то Лешке этого мало, он человек действия.
Причем немедленного.
Он достал из шкафчика оставшиеся с прошлого года краски и стал что-то быстро малевать.
– Это что? – спросил я.
– Этюд. «Портрет отца художника».
Я глянул ему через плечо. Этюд удался. Он представлял собой наш обеденный столик на кухне в московской квартире. Над столом вертикально стояла газета. А кто там, за газетой – не видно. Но догадаться нетрудно.
– Зачем тебе эта дразнилка? Папа обидится.
– А это не для него, он не узнает. Это я художнику Поле покажу, посоветоваться.
Ловкач, ничего не скажешь.
Алешка быстренько скатал готовый листок в трубку и шмыгнул за дверь.
Художник Поля под редкой фамилией Бревдо жил у одной старушки в стареньком домике. Снимал у нее комнату.
В этой комнате у него был творческий беспорядок. Повсюду стояли в разных банках разные кисти; везде, даже на стульях, валялись тюбики с красками, а по всем стенам были развешаны этюды. Пейзажи всякие. И у двери прислонилась целая стопка всяких холстов.
Поля Бревдо обрадовался Алешке и с удовольствием рассмотрел его творение. Улыбнулся и похвалил:
– Здорово схвачено. В стиле символизма.
– Я сейчас работаю над портретом мамы художника. В том же стиле. Пылесос, стиральная машина, сумки с продуктами в одном флаконе. То есть в одной кастрюле.
– Мама не обидится?
– А я ей не покажу, – просто сказал Алешка. – Зачем ее расстраивать?
– Это разумно. На мои портреты тоже иногда обижаются. И плохо покупают. – Тут он немного погрустил. – А какие дальнейшие творческие планы?
– Хочу портрет одного великого писателя нарисовать. Он в нашем поселке живет.
– Марусин? – Поля спросил это с такой гримасой, будто Алешка собирался рисовать портрет таракана. Или безобразной жабы. – Не советую.
– Почему?
– Потому что от таких людей надо держаться подальше. К сожалению, я это не сразу понял. Хочешь чаю?
– Хочу, – соврал Алешка. Ему было надо, чтобы художник хоть на минуту вышел из комнаты.
И как только за ним закрылась дверь, Алешка подскочил к окну, отдернул шторку, тут же ее задернул, а потом быстренько перебрал картины, которые стояли у стенки.
И не зря! Среди готовых рисунков он увидел… набросок украденной иконы, сделанный черным карандашом.
Вошел Поля с чайником, сгреб на край стола краски и кисти, налил чай.
Алешка сделал вид, что с удовольствием хлюпает из кружки, и небрежно спросил:
– А вот эти дощечки на подоконнике, они вам зачем? Вы из них рамки делаете?
Художник чуть не подавился чаем, закашлял.
– Постучать по спине? – с готовностью вскочил Алешка.
– Не надо, проскочило. Что ты спросил? Дощечки? Да это мне Посошок подарил. На растопку печки.
Алешка допил чай, поблагодарил хозяина и сказал:
– Вы все-таки нарисуйте икону для храма. Она ведь такая знаменитая. Мне отец Леонид про нее рассказывал.
Художник нахмурился, вздохнул и мрачно произнес:
– Нет уж, с меня хватит. А ты заходи почаще. Давай вместе на этюды в поле выходить. Я тебе старый этюдник подарю.
– Лучше новый, – сказал Алешка и попрощался.
– Ох, Дим, – сказал он мне, когда вернулся домой. – Что-то тут такое… – И он повертел пальцами. – Загадочное.
– Я думаю, все очень просто. Нарисовал этот Поля этого Марусина в твоей манере, например, с гусиным пером в… носу – тот и обиделся. И велел его гнать.
Алешка как-то слабо улыбнулся, отдал мне папин портрет и попросил:
– Спрячь его подальше, ладно? А то велит нас папочка гнать.
А когда мы укладывались спать, он задумчиво произнес:
– Дим, а вот эти дощечки, ну Посошковые, для крыши… Лемехи эти гонтовые…
– Ну, – бормотнул я, засыпая.
– Поддельная икона, Дим, точно на такой дощечке нарисована. Я разглядел.
К чему бы это, подумал я, проваливаясь в сон.
Глава IVПривидение в печке
Вобщем, под подозрение у Алешки здорово попали тихий пьяница Посошок и грустный художник Поля. Посошок вывел Алешку на художника, а тот, в свою очередь… А тот, в свою очередь, пока ни на кого его не вывел. Потому что Алешка вдруг сделал неожиданный вывод и поделился им со мной.
– Знаешь, Дим, – сказал он с задумчивой мордашкой. – Чтобы в этой краже разобраться, я должен узнать главное: как этот поганый жулик пробрался в церковь! Может, он вовсе без ключей пролез.
– Через печную трубу?
– Кто его знает… Помнишь, папа говорил, что преступника можно узнать по почерку?
– А у тебя что, письмо от него есть?
Алешка хмыкнул.
– Я не про этот почерк, Дим. А о том, как он действует. Как, например, пролезает в квартиру или в музей. Ведь каждый жулик по-своему ворует. Может, он и в церковь как-то по-своему пробрался. И если я догадаюсь – как, то узнаю его фамилию и адрес местожительства.
– Валяй, – согласился я. – Тебе помочь?
– Ты лучше за апельсинами приглядывай. А я буду агентуру расширять.
Так и пошло. Изо дня в день Алешка упорно и настойчиво расширял круг своей агентуры. Первое время я частенько видел его на мосту, где он посиживал с удочкой среди местных пацанов. Удочка у Алешки была классная и снасти соответствующие. И в скором времени удочка прочно заняла свое место в углу вагончика, а вся красивая и добротная запасная снасть перекочевала к местным рыбакам. Я отругал Алешку.
– Информация стоит денег, Дим, – поучительно произнес он. – А ты мне денег не даешь. Зато я такое узнал! Ты помнишь, батюшка поп рассказывал, что в стародавние времена от всяких врагов люди удирали подземным ходом? Туда, – он махнул рукой, – за реку и в непроходимые болота, помнишь?
– Помню, – кивнул я и тут же его разочаровал: – А ты помнишь, он говорил, что этот подземный ход рекой затопило?
– Кто его знает, Дим. Пацаны мне тоже сказали про это. Они сами сколько раз уже это подземелье искали. И даже знаешь что нашли?
– Клад какой-нибудь? – Я слушал его, одновременно обеспечивая тылы мытьем посуды.
– Они знаешь, – Алешка понизил голос до шепота, – они нашли боковой ход. Он знаешь откуда ведет? С кладбища! – Этого еще не хватало! – Там, Дим, такой склепий есть…
– Склеп, что ли? – Я составил посуду в шкафчик и взялся за веник.
– Ну, склеп, какая разница! И там в полу, под гробом, дыра вниз. Пацаны ее нашли. И знаешь, Дим, какая жуткость там случилась? Они туда за кладом залезли. Подземным ходом почти до церкви добрались, а тут вода из реки прорвалась. И их отрезало, все подземелье затопило. Они там на ступеньках сидели. В темноте. А кругом – одна вода. И знаешь, Дим, кто их спас?
– Паршутин, что ли?
– Сам ты Паршутин! Дядя Андрей, участковый! Он в этот склепий… Ну, в этот склеп прибежал, а вся дыра водой залита! Жуткость, да?
Еще бы!
– И он, Дим, оказывается, туда нырял и плыл там под водой, в этом подземелье. Молодец, да? И пацанов на буксире вытащил.
– На каком буксире? На веревке, что ли?
– Он, Дим, их по очереди пристегивал наручниками к своему поясу. Он просто герой после этого. А на вид не скажешь, да?
Вот тебе и дядюшка мент!
– В общем, Дим, в этом склепии ничего, кроме воды, нет! Но, может, чего-то где-то осталось? Какая-нибудь другая дыра. Вот в эту дыру жулик и пробрался в церковь. И никаких ключей ему не понадобилось. Шасть – и все! И я эту дыру найду.
– А зачем? – охладил его я.
– Чтобы картина преступления была ясная.
– Тебе это надо? – усмехнулся я.
– Надо! – твердо сказал Алешка. – Я тебе уже говорил!
И он начал активно подмазываться к церковному сторожу Савеличу. Зачастил в церковь. То полы подметет, то соберет из подсвечников огарки свечей в специальную коробку, а на какой-то праздник даже ходил со сторожем в березовую рощу, чтобы нарезать зеленых веток и украсить ими вход. Савелич в нем души не зачаял. Умеет Алешка обаять человека своими ясными глазами. А потом потихонечку начинает «обработку».
Сидят они вечерком, на закате, на теплых ступенях у входа. Глядят на дальний лес, в который неторопливо опускается красное, уставшее за день солнце.
Становится прохладно. Комары зудят, первые мышки с крыльями начинают причудливо чертить зеленоватое закатное небо. Изредка над головой вдруг тихонько и задумчиво звякнет колокол – видно, какая-нибудь уже сонная птичка, спешащая на ночлег в свое гнездышко, задела его неосторожным крылом.
Возвращается стадо, пылит деревенской улицей, мычит и блеет. Хозяйки встречают скотину, звенят подойниками, кличут по домам заигравшуюся детвору.
Савелич закуривает трубку, и легкий прозрачный дымок тянется к лесу…
– Нет, милок, – неспешно говорит Савелич, пыхтя трубкой, – энтого хода давно-давно нет. Зря мальцы об этом болтают. Обвалился он, залило его водой из речки. Не, не найти его.