Она узнала наконец, как Петруша преображался, садясь за инструмент. Спина вытягивалась, подбородок заострялся, взгляд устремлялся вдаль, за партитуру, даже волосы на голове будто становились гуще, делая его профиль совершенно неузнаваемым. Он уже не видел дирижера, не слышал аплодисментов. Его длинные пальцы, словно ветки деревьев под порывами ветра, готовы обрушиться на клавиши. Это был другой человек. Это был гениальный пианист Петр Молчанов.
В антракте Елена вернулась за свой рояль. Она улыбалась.
– Здравствуй, Елена.
Рядом с роялем стоял, переминаясь с ноги на ногу и крутя в руках букет, Петруша. Неловко улыбаясь и размахивая цветами, он рассказал, как живет, как гастролирует. Розовые лепестки сыпались из букета. Елена узнала, что Петруша скоро отправляется в большой европейский тур. И праздничный новогодний концерт он даст в Венской опере. Елена играла и слушала с улыбкой.
Когда прозвенел третий звонок, Петруша пожал ей руку и убежал, спотыкаясь по пути в закулисье. Вернулся и положил растрепанный букет рядом с Еленой. Она посмотрела на замученные розы и улыбнулась. Пальцы все еще ощущали теплое прикосновение Петруши.
…Из проигрывателя в классе музыки средней школы номер четырнадцать в Вязево звучал Концерт номер один Чайковского, который играл Петр Молчанов. Ученики скучали, Елена Робертовна смотрела в окно. Снежинки, медленно кружась, падали на подмороженную землю. На каникулах Елена летит в Вену.
Мишкина невеста
Каждый день Мишка ходил на рынок продавать молоко. Соседи брезговали тощей и немытой коровой, поэтому, снарядив сына тележкой и шестью полторашками серой мутной жижи, мать отправляла его в центр. Она знала, что лучше его с этим не справится ни одна из трех ее дочерей. Умных, красивых, говорливых. Миша не умел говорить, но заболтать мог любого.
Полдня он проводил на деревянной скамеечке с картонкой, на которой красивым почерком младшей сестры Настеньки было выведено «40 рублей». Цена занижена, но иначе никто не посмотрит на лохматого паренька с грязными ногтями. Если кто-то подходил и спрашивал, почему так дешево, Миша начинал громко тараторить и оттого, что плохо знал язык жестов, хватал собеседника за руки и заглядывал в лицо. Большинству покупателей не нравилось такое обращение, они отнимали его пальцы от своих кистей и спешили уйти, но некоторые все же жалели несчастного и покупали разбавленное молоко, планируя пустить его на блины или закваску.
Однажды, когда солнце висело высоко в небе и опаляло и без того обветренную кожу Мишки, к нему подошел мужчина в соломенной шляпе. Уставший болтать с покупателями Миша смотрел на последнюю бутыль и лузгал семечки из молодого подсолнуха.
– Последняя? – спросил мужчина, но Миша не ответил.
Мужчина носком коричневой сандалии подвинул картонку и увидел поверх цифры «4» маркером плохо выведенную «5».
– О, как подорожало, – вздохнул он. – А чему удивляться? Жизнь вообще дорожает. Вот только что был…
Миша продолжал грустно щелкать семечки и не обращать внимания на покупателя. Он ждал, когда молоко скиснет, чтобы вернуться домой. В этот раз мать разбавила сильнее, и он уже получил кулаком от какой-то бабули прямо в глаз.
– У меня осталось тридцать шесть рубликов, а жена велела купить молока. Может, уступишь, а я завтра донесу остальное?
Миша молчал.
– Ты немой, что ли? – Мужчина коснулся плеча Миши, и тот вздрогнул и даже замахнулся от испуга.
– Ба-ба-ба-ба-ба…
– Я. Тебе. Тридцать шесть. А завтра. Остальное.
Мужчина чеканил каждое слово в надежде, что немой прочитает по губам. Но Миша хватал его за руки и тараторил свое «ба-ба-ба».
– Ладно, парень. Есть у меня кое-что, – покрутил головой в надежде, что среди идущих по своим делам людей нет тех, кто с интересом наблюдает. – Обмен.
Мужчина подмигнул. Миша перестал «болтать». За свои шестнадцать лет он научился понимать без слов. Он собрал раскладной стульчик, погрузил свои вещи в тележку, туда же сунул последнюю бутылку с молоком и приготовился идти за мужчиной.
Идти пришлось недалеко. За овощной киоск, где круглый год пахло сгнившей капустой. Мужчина достал из-под рубашки журнал и протянул Мише.
– Как раз пятьдесят рубликов.
Миша сжимал в потных ладошках глянцевый, пахнущий свежей типографской краской журнал с самой красивой девушкой из всех когда-либо им виденных на обложке. Ее светлые локоны спадали на плечи, розовые пухлые губы прикрывали белоснежные зубы, а голубые глаза в кайме черных изогнутых ресниц смотрели прямо на него, на немого Мишу.
Мужчина понял, что сделка состоялась. Он тихонько достал белесую бутылку из тележки, бросил последний грустный взгляд на Анастейшу, которую уже успел полюбить, вздохнул, сказал «бывай» и побрел домой, к жене. А Миша так и стоял, с улыбкой разглядывая обложку и боясь пошевелиться, вдруг это все тут же исчезнет.
Миша очнулся, только когда бумага под пальцами стала мокрой и волнистой. С ужасом вглядывался в темные пятна от собственных рук на белой юбочке Анастейши. Попробовал оттереть, но размазал еще сильнее, и бумага под пальцами скаталась, проделав брешь теперь уже на загорелых ногах девушки. Миша замер. «Ничего не трогай», – сказал он себе.
Скрутив журнальчик подзорной трубой, он сунул его в тележку и покатил с рынка, размышляя, как скрыть от матери недостачу. У него было сорок минут на то, чтобы придумать правдоподобную историю исчезновения молока и место, где он спрячет свою Анастейшу. Место, куда он сможет приходить и любоваться ей, рассматривать каждый миллиметр ее безупречного тела. Он знал, что внутри, на тонких страницах, еще больше ее фотографий. Предвкушение этого затмевало собой страх взбучки от матери.
Миша шел, и ноги его то ли от жары, то ли от нетерпения подкашивались. Дорога, которую он знал, которую исходил много-много раз, которую иногда видел во сне, потому что нечего ему было больше видеть, теперь казалась слишком длинной, слишком ухабистой, слишком муторной. Он оступался на кочках, которые здесь были всегда, но для него возникли вдруг, ветки деревьев так низко висели под тяжестью своих листьев, что норовили проткнуть Мише глаз, собаки со дворов рвали цепи и пытались схватить за ногу. Одну из них Миша пнул в живот, та отбежала, но продолжала злобно скалиться. Тогда он поднял камень и со всей силы бросил. Попал. Собака смолкла. Но Миша не слышал, он просто шел дальше.
Дома мать и сестры, кроме младшей, возились на грядках. Солнце припекало их оголенные спины, окрашивая в красно-коричневый загар усеянную почти черными конопушками кожу. Пот крупными каплями стекал в ложбинку между крупными грудями, туго затянутыми верхом от купальников. Лучший загар – загар, полученный от честного труда. Так любила говорить их мать. Старшие не спорили, безропотно ковырялись свежим маникюром в земле, мечтая когда-нибудь выйти замуж и жить в квартире.
Миша притулил к стене тележку, достал оттуда журнал, сунул его за пояс шорт и скользнул в дом. В доме было темно и прохладно. Из-за контраста с улицей Миша покрылся еще большей испариной. Он быстро шагал из комнаты в комнату, ища место, куда спрятать свой секрет. Среди трех спален у него не было своей. В одной жили две старших сестры. Они не были дружны. Им обеим нравился Леша Пекарь. Он не был пекарем, развозил самый обычный хлеб по магазинам, но и Ольге, и Наталье такое прозвище казалось солидным. Как бы они ни соревновались за внимание Леши Пекаря, подсыпая друг другу красный перец в тушь для ресниц или специально ушивая платья, чтобы казаться в них более стройной, свою комнату они оберегали сообща. Во второй, самой маленькой комнате без окон, куда помещались разве что кровать и маленький платяной шкаф, спала Настенька. В третьей спальне, самой бестолковой и некрасивой во всем их бедном доме, жили мать и Миша. Мишина кровать из матраса и тяжелого ватного одеяла была завалена одеждой и всем, что не имело своего места в доме. Мише нравился его уголок, но он никогда не бывал там один. Пришлось искать другое место.
Миша прокрался в комнату Настеньки, забрался на старенький скрипучий платяной шкаф – он достался им от прошлых хозяев дома – и уже хотел бросить липкий сверток на пыльную поверхность, как увидел тетрадь. Толстая, девяносто шесть листов, с синей обложкой, тетрадь вспухла от исписанных страниц. Миша даже на секунду забыл про свою Анастейшу, пока разглядывал Настенькин дневник. В том, что это дневник, не могло быть сомнений. Какая тринадцатилетняя девчонка не вела дневника?
Миша знал, что у него есть не больше минуты, чтобы принять решение. Снова сложив журнал, он запихнул его за пояс и слез со шкафа. В этот момент в дом вошла Настя. Миша же притворился, что ищет что-то в шкафу.
– Ты чего тут забыл? – спросила Настя жестом.
– Футболку ищу.
– В моем шкафу нет твоих вещей.
Миша поднял руки в знак, что не хотел обидеть, и попятился к выходу, строя план выкрасть как-нибудь дневник.
Для Анастейши он не нашел ничего более укромного, чем чердак. И уже взбирался по лесенке, как мать накинулась на него.
– Где деньги?
Миша пошарил в карманах, выгреб все, что там было, и отдал матери, даже свою мелочь. Мать бросила на них быстрый взгляд и тут же закричала:
– Где сорок рублей? А?
Миша так и не придумал, что сказать матери.
– Опять играл?
Это было единственным спасением. Миша кивнул.
– Ах ты гад, – сказала она уже голосом и ударила его грязным полотенцем, которым вытирала пот. Миша для вида прикрывал лицо руками, но ему не было больно. Полотенце не так давно постирали, и оно еще было мягким. Вот если подождать недельку, могло крепко достаться. Как-то острый край порезал ему роговицу, несколько дней пришлось носить повязку.
И хотя в прошлый раз ему досталось за проигрыш почти ста рублей, он был рад новой лазейке. Это значило, что пару дней его не выпустят на рынок и он сможет наконец спокойно рассмотреть свою Анастейшу, которую он временно поместил в наволочку своей подушки. Ближе к мыслям.