— Так что же, Лесовичок, получается?
— А то получается, что леший — это ваше незнание. Я в лесу каждый шорох, каждый запах, каждую тень могу объяснить. А незнайке всё то послышится, то покажется, то причудится.
— Ну, а всё-таки: есть леший в лесу или нет?
— А вот мы сейчас проверим. Ну-ка, приложи ладонь к уху.
Я прислушался. Кто-то возился в болоте и тихонько икал. Икнёт и губами мокрыми пошлёпает. Никогда раньше я такого не слышал.
— Слышишь? — шепчет Лесовичок, и глазки его зелёные светятся.
— Слышу, — шепчу и я. — Кто это?
— Он это, леший... Огород в лесу копал, на болото мыться пришёл.
— Огород?
— Ну да, огород. Ты что, никогда лешева огорода не видел?
— Н-нет...
— А как он дрова на зиму запасает — тоже не видел?
— Не видел...
— А как зимой саночки по снегу возит?
— И саночки...
— Ну, тогда я тебе покажу. А пока помолчим. Рассветает. Сейчас журавли на болото танцевать выйдут. Готовь своё фоторужьё.
Рассветало. Небо справа пожелтело, и все лужи на болоте справа от нас стали жёлтыми. Слева небо было зелёное. Луна висела на еловой лапе, как зелёный фонарь. И все лужи слева были зелёными. И вот между зелёным и жёлтым появились чёрные журавли. Они стали танцевать, выбивая ногами разноцветные брызги.
Лесовичок загадал загадки, а вы разгадайте:
кто землю вскопал,
кто осину срубил,
кто след санный оставил?
Тут леший дрова рубил.
Вот тут леший и огород копал.
А тут леший саночки по снегу возил.
БАБОЧКИ
Бабочки тогда только живут, когда хорошо живётся. Чуть только им плохо — холодно, ветрено, сыро — они обмирают. Впадают в особый сон: ничего не видят, не слышат, не чувствуют. И тогда всё плохое и неприятное проходит мимо, будто и вовсе его нет. Нет в жизни бабочек дней тяжёлых и пасмурных — только светлые, тёплые, солнечные. Потому-то так беззаботно и весело порхают они над лугом.
Рябчик и Ёж
—Люблю я, Еж, весенние цветы!
— И я, Рябчик, люблю: такие они яркие да пёстрые!
— Да нет, Еж, совсем не то!
— Такие они нежные да пахучие.
— Опять, Еж, не то! Совсем не то!
— А что же тогда то?
— Такие они вкусные! Особенно незабудки, так в клюве и тают. Незабываемый вкус!
Кто как спит?
— Ты, Заяц, как спишь?
— Как положено — лёжа.
— А ты, Тетерев, как?
— Я сидя.
— А ты, Журавль?
— А я стоя.
— Выходит, друзья, что я, Летучая Мышь, ловчее всех вас сплю, удобнее всех отдыхаю!
— Как же ты спишь-отдыхаешь?
— Да вниз головой!
***
— А сказки, Лесовичок, слушать любишь?
— Страх сказки люблю; так бы и слушал, так бы и слушал...
— А кто же тебе их рассказывает в лесу?
— Лес и рассказывает. Ещё и показывает. Заслушаешься и засмотришься!
— Так уж и засмотришься! В сказках и жар-птицы огненные, ожерелья и броши драгоценные. Лешие и кикиморы. — А в лесу? Одни пни да коряги.
— Ишь ты — пни да коряги... А ну-ка, взгляни вон туда!
— Пень вижу. Пень как пень.
— Ты всматривайся, всматривайся.
— Это зачем же?
— Примета такая: если хочешь, чтобы пень зашевелился, начни в него всматриваться. Он и оживёт и зашевелится. Гляди ещё и напугает — ну прямо как в сказке!
«За оврагом ольховым — горка сосновая, за горкой сосновой — моховое болото. На болоте бугор вересковый. Дерево посредине бугра непонятное: стоит, скрипит да из дупла смотрит...»
«...и нету туда ни пути, ни дороги. А ты иди! Через ручей светлый, через речку тёмную, через гарь и болото. За болотом ельник непроглядный, посреди ельника полянка светится. Посреди той полянки он и сидит. Сидит и молчит...»
«Не простой там лес, особенный. Вверх посмотришь — сердце забьётся, по сторонам посмотришь — сердце дрогнет, вниз посмотришь — сердце замрёт. Лежит внизу змея рябая. На тебя смотрит и улыбается. Будто что-то про тебя знает...»
«Одолень-трава, одолей ты мне злых людей, одолей чародея и ябедника! И только сказал так — распахнулись листья папоротника, а под ними бриллианты да самоцветы, браслеты, броши да ожерелья».
«Под горой каменной — озерцо зеркальное, в озерце — кикимора болотная. День и ночь в зеркало смотрится...»
— Что ж, увидел небось? — спрашивает Лесовичок.
Я даже вздрогнул:
— Увидел, увидел...
— Ну вот и ладно. А то: пни да коряги! Сказки, брат, к вам в дома из леса пришли. Сказки и сейчас по лесам прячутся. Ты только всматривайся, всматривайся.
— Слушай, Иволга, о какой это зиме местные пичужки щебечут? Будто бы зима бывает, белый снег землю закроет, морозы затрещат?
— Э-э, Кукушка, болтовня всё пустая. Сколько на свете живу — никакой зимы и снега не видела. На родину прилечу — лето, в Африку вернусь — лето. На всей земле лето!
— Ой, Рябина-рябинушка, что взгрустнула ты?
— Была я, Дуб, свежей рябинкой, а стала сухой корягой. Ободрали меня как липку, разделали под орех. Ни ягод, ни сучков, ни веток — хоть в костёр головой. Хоть бы ты за меня вступился.
— Что ты, Рябинушка! Я сам такой, что краше в дровяной склад кладут. Всю осень жёлуди с меня сшибали — камнями да палками молотили. Всю душу вытрясли. Был я дубом, а стал дубиной.
— Белка на зиму грибы запасает. Бурундук — орехи. А ты. Медведь, всё без дела шатаешься. Вот засыплет снег землю — что лопать-то станешь?
— Ты, косой, за меня не волнуйся. Я, брат, самоед. Я зимой сам себя ем. На-ко, пощупай, сколько я сала под шкуркой припас — на всю зиму хватит. Я по лесу не зря шатаюсь, я сало коплю. Что и тебе, косой, советую.
— Э-э, Медведь, какое там сало... Нам, зайцам, в лесу не до жиру, быть бы хоть живу!
***
Сегодня под ШАПКОЙ задал мне Лесовичок странный вопрос:
— Скажи мне, мил человек, — чем ты смотришь?
— Как это чем? Как и ты — глазами.
— А видишь чем?
— И вижу глазами. Чего это ты чудишь: разве смотреть и видеть не одно и то же?
— Что ты, что ты! — замахал руками Лесовичок. — Совсем это разное дело. Было бы одинаковое, так все и видели бы одно и то же. А то вон пчела смотрит глазами, а видит-то... животом!
— Скажешь тоже — животом!
— Животом, животом, я-то знаю. Её глаза живот направляет. Летит над полем, на все цветы смотрит, а видит только те, в которых нектар сладкий. А все остальные — нераскрывшиеся, увядшие, засохшие — не замечает, они для неё как в тумане.
— Ишь ты!
— Да, да! Если бы у тебя были глаза пчелы, то видел бы ты на улице одни продовольственные магазины и ларьки. А в лесу видел бы только грибы, ягоды да орехи. Вот скажи, что ты видишь, когда смотришь на небо?
— Синеву вижу, облака вижу, сияние...
— «Синеву», «облака», «сияние»! — передразнил Лесовичок. — А вот лягушка или мухоловка видят на небе одних комаров да мух. Небо для них всё в чёрную крапинку. Всё равно что для тебя витрина гастронома.
Лесовичок задумчиво теребил ухо.
— Вот оно как: сияние, синева... А для чего они — сияние и синева? Сыт ими не будешь...
Вот у птиц, у зверей, насекомышей и управляет глазами живот. Потому-то, видать, их и называют — животные...
ЖАДНАЯ СОЙКА
Зимой самая добычливая охота с фоторужьём — у жилья. «Добыл» я тут и сороку, и ворону, и галку. Но никак не давалась мне сойка. И не потому, что очень уж осторожна: осторожна и пуглива она в лесу — что правда, то правда. А у жилья она куда глупее сорок, ворон и галок. Эти к человеку весь год приглядываются, доверяют только тем, кто внимания на них не обращает. А сойка — вольная птица. У жилья только зимой и потому не знает всех человеческих хитростей.
На прикормку сойка летит доверчиво и жадно. Но из-за этой-то жадности и трудно ее снять. Вдруг появится, стукнет коготками жесткими по деревянной доске, кинется к куску, взмахнёт широкими крыльями — и уже в воздухе. Спрячет кусок в лесу — за вторым летит. Опять стук коготков, быстрый взмах крыльев — в глазах рябит: рыжее, белое, чёрное! От леса к дому, от дома к лесу, кусок за куском, туда-сюда — ни навести не успеть, ни снять.
И вдруг — удача! Помогла та самая соечья жадность, которая до сих пор так мешала. Жадность и... три картошки.
Положил я на стол картошки: одна другой меньше. Сам залез под ШАПКУ. Вот стук коготков, быстрый взмах крыльев: сойка хватает крайнюю маленькую картошку. Схватила, выпрямилась — сейчас улетит! Но — чудо! — сойка не улетела, сойка растерялась! Сойку одолела жадность: она бросила маленькую картошку, схватила побольше. А рядом-то лежит ещё больше! Бросает среднюю и хватает самую большую. Теперь скорей в лес. Но жадность, жадность! Сойка склоняет шею, ёрзает клювом по доскам, исхитряется прихватить к большой картошине ещё и маленькую. И я успеваю её снять.
Теперь-то я знаю, что делать!
С помощью разных картошин я стану командовать жадной сойкой как захочу. И даже не разных, а двух одинаковых. Да, да, совсем одинаковых, только обязательно двух!
На столе две одинаковые картошки. Стук коготков — и сойка хватает одну. Но кажется завистливому глазу, что рядом больше кусок. Отброшена первая, в клюве вторая.
Нет, вторая, вроде, полегче. Брошена первая, скорей за вторую!
А я снимаю, снимаю, снимаю...
А соечий глаз горит, горит. То первая картошина в клюве, то снова вторая. То вторая, то снова первая.
А я снимаю, снимаю, снимаю...
Сойка мечется от одной к другой. Пора бы лететь, но жадность, жадность!
А я снимаю, снимаю, снимаю...
И глаза мои тоже горят, и жадность одолевает. Давно снята сойка, а всё снимаю, снимаю, снимаю...