разупорядоченный порядок, ладный разлад, как нечто близкое к написанному в ту же эпоху Шекспиром «The time is out of joint...» — высказыванию, знакомому нам по переводу Бориса Пастернака: «Порвалась дней связующая нить...»[7] (Не эти ли чувства испытываем мы в начале нашего XXI столетия?)
Термин барокко появился позже, нежели само направление в искусстве. Поначалу обозначая определенный стиль, он стал маркером XVII века, в котором имели место явления не только барочные. XVIII век предал барокко почти полному забвению, но в XIX веке барокко, во взаимосвязи с Ренессансом, начинают рассматривать как выражение чередующихся принципов, ни один из которых не может претендовать на главенство[8].
Полюсами планеты Барокко явились две разновидности тёмного и трудного стиля — культеранизм (culteranismo), преимущественно в поэзии, и консептизм (conceptismo) в прозе. Гонгора и Кеведо[9], находясь на этих полюсах, стали яркими выразителями данных направлений, чьи изобретательные филиппики, при всей язвительности, содержат этические и эстетические взгляды обоих направлений. И всё же, при кажущейся оппозиции, они в своей основе были выражением схожего аристократизма. С той разницей, что культеранисты прибегали к нагнетанию экспрессии, конденсации языковых средств, оригинальности в лексике, привнесению латинского словаря и синтаксиса, гармонии и музыкальности стиха, блеску образов и метафор. А концептисты, яростно нападая на «темноту» первых, исповедовали идею сложности умозаключений, остромыслия, концепта. Разумеется, и то и другое направления влияли друг на друга; у Гонгоры-культераниста немало свидетельств острых умозаключений, как, например, в сонете «На Христово рождение»:
Стократ от человека к смерти путь
короче, чем от Бога к человеку!
Основные черты стиля Гонгоры и всего направления, названного впоследствии гонгоризмом, — законченность и точность формы:
Присяга воина шпорит,
любовь арканит на месте:
но выйти на сечу — трусость,
уйти от милой — бесчестье.
Тонкое чувство гармонии, цвета, звука:
Серебра была светлее
Фисба, младости картина,
отсвет хрусталя и злата,
двух смарагдов и рубина.
Словно памятки златые —
в перстни свившиеся кудри.
Лоб её — как жаркий полдень,
отражённый в перламутре.
Словесная орнаментация с избытком культизмов:
Пусть для Минервы отжимают злато,
пусть дуб к лозе наведается в гости —
и лоб Геракла увенчают грозди,
и потрясает палицей Леней.
Прииди, о прииди, Гименей.
Сложные построения фраз:
Воздушная едва могла арена
вместить сей алчный сброд,
но снят клобук — и взыскан день мгновенно
злым Беркутом, чей вертикален взлёт
(он гарпия, но — северного края),
сверлит он тучу ложную, взмывая
туда, где свет правдив, и там парит, —
над бегством сброда истинный Зенит.
Изобретательные метафоры:
Сосна, чей ворог вечный на вершине —
неугомонный Нот,
дала скупой оплот —
разбитый брус (был сей дельфин не мал)
юнцу, чей разум помрачён в пучине:
он в Ливии солёной путь искал,
доверясь древесине.
Замена природных явлений мифологическими существами: Вулкан вместо огня, Бахус вместо вина, Церера вместо пшеницы, Феб вместо солнца и т. п. Золото у Гонгоры — всё, что имеет золотистый оттенок: мёд, оливковое масло, женские локоны.
Основа этой необычной ткани — эрудиция, сложившаяся из достойного знания мифологии, библейских сюжетов, греческой и латинской литератур, истории и культуры Испании. Мы находим у поэта не только упоминание Нила, но и Волги, он знаком с астрономией и великими географическими открытиями. Все эти познания стали опорами изобретательных метафор.
Это полотно ткалось совершенно новым поэтическим языком при помощи заимствования, в основном из латинского, или видоизменения испанских слов, что побудило его соперников говорить, что он пишет на полулатинском, полуиспанском, а Кеведо — уязвить Гонгору кличкой жаргонгора[10]. Описываемые поэтом ситуации, предметы и персонажи до крайности рельефны, гиперболизированы. Незначительные детали выступают на первый план, что позволило Федерико Гарсиа Лорке заметить: «Для него яблоко столь же огромно, как море, а пчела столь же поразительна, как лес».
Большое значение придавал Гонгора эпитету, который в сочетании с подчас далеким существительным рождал метафору-загадку. В его стихах птицы — крылатые цитры, ручей — жидкое серебро, поле пшеницы — белокурое море, а море — волновой мрамор, парус — летучий лён. Сами по себе эти точно отобранные словосочетания придают языку Гонгоры пластическое своеобразие, но важно и то, что они вовлекали читателя в своеобразную игру-угадайку, побуждали эти метафоры разгадывать. Да простится сравнение — не бессмысленными загадками, а увлекательными кроссвордами представали гонгоровские тексты для тех эрудитов, кому докучала поэзия традиционных виршеплетов.
Синтаксис Гонгоры, изобиловавший длинными периодами, придавал его стихам вид храмов, построенных не из мелких кирпичей, а из огромных мраморных глыб. А причудливые инверсии напоминали пышные барочные порталы и алтари новой архитектуры. Эти средства (назову их вертикальными опорами его поэзии) дополнялись необычными по обилию и симметрии средствами горизонтальными — двучленными, распашными, похожими на крылья парящей бабочки строками:
...любовь истает, остаётся яд.
...мой пыл любовный, план безумный мой.
...ручьи рычали, реки восставали.
...вчера богиня, ныне прах земной.
...там блещущий алтарь, а здесь успенье.
...златые Фивы и священный Рим.
...в насупленной ночи, в пучине пенной.
...трон королям и колыбель их детям...
...огнём рубин и молнией алмаз.
Творец гомеровского масштаба, инвентаризатор мира посредством невиданных, написанных на Адамовом языке метафор, мастер симметрично организованной строки и сверхдлинных стихотворных периодов, напоминающих гулкое падение высоких водопадов, он стал алхимиком, который, сварив в испанском тигле заимствованные из древних и современных ему языков слова, добыл слиток новой поэзии.
Детство в Кордове(1561-1576)
В рамках жизни Гонгоры (1561-1627) произошли события, в разной мере повлиявшие на испанскую жизнь, это:
мятеж морисков в Альпухарре (Гонгоре 7 лет);
Варфоломеевская ночь во Франции (11 лет);
гибель Непобедимой армады (27 лет);
убийство Генриха III во Франции (28 лет);
банкротство королевской казны (35 лет);
установление автономии Нидерландов (36 лет);
смерть Фелипа II; чума, достигшая родной Кордовы в 1598 г. (37 лет);
начало изгнания морисков (48 лет);
убийство во Франции Генриха IV (49 лет);
начало Тридцатилетней войны (57 лет);
английские пуритане на «Май Флауэр» достигают берегов Америки (59 лет);
восходит на престол Филип IV Оливарес — фаворит (60 лет);
Англия объявляет войну Испании (65 лет);
1627 год (год смерти 66-летнего Гонгоры):
потеря флота с сокровищами Новой Испании;
банкротство испанской казны.
Он родился 11 июля 1561 года в Кордове, весьма большом по тем временам городе на реке Гвадалквивир, который насчитывал от 11 до 12 тысяч жителей. Мать звали Леонор де Гонгора-и-Фальсес, отца — дон Франсиско де Арготе.
Предположительно он появился на свет на старинной улице Лас-Павас (ныне Томаса Конде) в особняке дяди со стороны матери — Франсиско де Гонгоры, бенефициария религиозной общины Кордовского собора.
Первенца при крещении на следующий день появления на свет нарекли Луисом в память о деде по материнской линии. В дальнейшем поэт неизменно использовал материнскую фамилию — Гонгора. В XVI веке это не было распространённым явлением и делалось обычно в видах получения покровительства или материальной поддержки родственника. В его случае эти надежды связывались с опекой со стороны упомянутого дона Франсиско, который передал впоследствии ему и другим членам семьи часть своих церковных прибылей и должностей.
Обе семьи родителей восходили к отвоевателям юга Испании, конкистадорам, сражавшимся с маврами, обе семьи издавна поселились в Кордове. Дед по материнской линии Луис Бадома де Гонгора, в честь кого был назван будущий поэт, принимал участие в сражении за Кордову в качестве военачальника в частях королевства Наварры, за что король наградил его некоторыми владениями и сделал одним из городских советников.
Отец Луиса — дон Франсиско де Арготе принадлежал к знатному роду, предки которого были из Астурии. Он был лиценциатом права, по окончании Саламанкского университета занимал должность коррехидора[11] в Хаэне и Мадриде, а позже — судьи по состояниям, конфискованным инквизицией в Кордове. По свидетельству современников, это был человек чрезвычайно сведущий в праве и литературе.
Имели хождение слухи о том, что предки (род Фальсес) со стороны матери были выкрещенными евреями, что впоследствии доставило поэту немало огорчений, особенно стараниями его главного гонителя Франсиско де Кеведо с его более чем прозрачными намеками, как то: «христьянин притворный», «стихи свои я умащу свининой», «срамной священник, ты рождён скотиной, / поэтому тебя и не крестили», «твой нос горбатый, / он всем даёт понять в мгновенье ока, / что ты не эллин, а раввин треклятый», «ты ведь книжник бородатый», «к старым себя христианам / не причисляй, словоблуд»