Насколько известно, Гонгора никогда не был за пределами Испании, но, похоже, желал этого. К примеру, его частые посещения маркиза де Айамонте, который питал к нему дружеские чувства, были связаны с надеждами сопровождать того в Мексику, когда маркиз был назначен вице-королем, но, к вящему разочарованию Гонгоры, от назначения отказался.
Он твердо надеется получить какое-нибудь престижное место, уповая на помощь знатных знакомых, — Гонгора полагает, что эта пора (после смерти в 1598 году Филиппа II, при новой атмосфере при дворе Филиппа III) благоприятна для его намерений. Однако успехов не добивается. Он остаётся без денег и вынужден занять 1500 реалов.
В это время в Вальядолиде находились Сервантес, Эспинель, Линьян, Уртадо де Мендоса и Педро Эспиноса. Последний, составляя сборник романсов, отобрал у Гонгоры (что говорит о всё возраставшей славе кордовского поэта) большое — наибольшее в сборнике — число текстов. А ведь в книгу вошли романсы столь знаменитых поэтов, как Хуан де Аргихо, братьев Архенсола, преподобного Луиса де Леона, Висенте Эспинеля и, конечно, Лопе де Веги и Кеведо. Здесь же, в Вальядолиде, началась яростная полемика между Гонгорой и Кеведо. В эпиграмме на Гонгору Кеведо кривит душой, утверждая, что тот — поэт без читателей:
Я слышал, будто дон Луисом
написан на меня сонет:
сонет, быть может, и написан,
но разве рождено на свет
то, что постигнуть мочи нет?
Иных и чёрт не разберёт,
напишут что-нибудь — и вот
себя поэтами считают.
Увы, ещё не пишет тот,
кто пишет то, что не читают.
Стихи этого периода посвящены куртуазным темам — празднествам, состязаниям и скорбным событиям, как, например, кончине герцогини Лермской:
Вчера богиня, ныне прах земной,
там блещущий алтарь, здесь погребенье,
и царственной орлицы оперенье —
всего лишь перья, согласись со мной.
Останки, скованные тишиной,
когда б не фимиама воскуренье,
нам рассказали бы о смертном тлене, —
о разум, створы мрамора открой!
Там Феникс (не Аравии далёкой,
а Лермы) — червь среди золы жестокой —
взывает к нам из смертного жилья.
И если тонут корабли большие,
что делать лодкам в роковой стихии?
Спешить к земле, ведь человек — земля.
Придворная жизнь не радует поэта, он саркастически отзывается о многих здешних событиях — к удовольствию знати, изнурённой жизнью в этой импровизированной столице, где столько неудобств для придворных и администрации двора.
Семейные и иные проблемы(1604-1610)
Гонгора возвращается в Кордову. В 1604 году умирает его отец. А в ноябре 1605 года в стычке ранен племянник — Франсиско де Сааведра. Хирург настаивает на трепанации черепа, после операции племянник умирает. Семья подает в суд на убийцу, начинается долгий процесс, который длился до 1609 года, нанеся семье большой материальный урон.
В эти годы Гонгора, как прежде, время от времени выезжает из Кордовы — в Севилью, Лепе, Алкалу, Бургос, Сальватьерру де Алава, Памплону, Понтеведру, Сантьяго, Монфорте, Куэнку, Гранаду. Многие из этих мест оставили след в его стихах.
Дон сеговийский Мост — само страданье,
но вместо слёз в глазах его песок.
Он по реке скорбит, но видит Бог —
на нём не траурное одеянье.
Уретра подвела её. Рыданье
кастильских прачек оглашает лог,
и вяз сутану пышную совлёк,
напялив ту, что носят лютеране.
У медиков суждения другие —
что смерть её не смерть, а летаргия,
чему причиной знойный суховей,
что в первых числах декабря, не позже,
покойницу Реку на хладном ложе
ослицы отпоят мочой своей.
В этих путешествиях он не забывает свои интересы, в частности надеется на протекцию маркиза де Айамонте, которому посвящает несколько стихотворений, посетив его резиденцию в Лепе в 1607 году, — но в этом году маркиз умирает. Посещает он также в Монфорте графа Лемоса, назначенного новым вице-королём Неаполя, в надежде попасть в его свиту.
В 1609 году Гонгора приезжает на короткое время в Мадрид, куда возвратился королевский двор. Разросшийся город ужаснул его:
Как Нил поверх брегов — течёт Мадрид.
Пришелец, знай: с очередным разливом,
дома окраин разбросав по нивам,
он даже пойму Тахо наводнит...
Пребывание в Мадриде совпало с окончательным вердиктом суда по делу об убийстве племянника, суд оправдал убийцу. Потрясённый Гонгора пишет трагические терцины «Несчастны те, что верят господам».
В 1611 году Гонгоре пятьдесят лет. Его экономическое положение оставляет желать лучшего. Ежегодный доход в 1450 дукатов — сумма достаточная, чтобы достойно жить в Кордове. Однако, верный семейной традиции, Гонгора, по примеру покойного дяди, отказал часть своей ренты с правом наследования двум племянникам. К тому же у него оставались неоплаченные долги. И всё же, позаботившись о будущем племянников, он чувствует большое облегчение.
Пора больших поэм(1611 — 1616)
Это начало заключительного этапа жизни Гонгоры, точка наивысшего творческого напряжения, которое обессмертит его имя: Гонгора приступает к написанию двух больших поэм — «Сказания о Полифеме и Галатее» (1613)[18] и «Поэмы Уединений» (1614).
Разочарование от соприкосновения со столичной жизнью, потрясение от несправедливого правосудия, крушение иллюзий и усталость — лишь поводы, толчки для создания эпохальных произведений, на которые подвигнул поэта «поворот» испанского времени.
Андрес де Альманса-и-Мендоса распространяет в Мадриде «Сказание о Полифеме и Галатее» и первую часть «Поэмы Уединений», новаторскую сложность и стилистическую изысканность которых страстно осуждает его товарищ — литературный критик Педро де Валенсия.
«Сказание о Полифеме и Галатее» больше, чем какие-либо другие опыты Гонгоры, являло растерянному читателю свою естественную неестественность. Даже от ученых мужей это произведение требовало определенных познаний и немалых усилий. С избытком наделённое приемами изощрённого стиля, «Сказание» изобиловало тёмными местами, трудно поддававшимися расшифровке, — в то же время её октавы светились неповторимыми, поразительно свежими красками.
Убранством скудным стынут над скалой
стволы, их кронам, схожим с дикой шкурой,
безветрием обязана и мглой
пещера больше, чем скале понурой, —
слепое ложе и приют гнилой
для жуткой ночи, а приметой хмурой —
птиц полунощных безобразный сброд,
чьи клики скорбны и тяжёл полёт.
Таков провал, который в толще чёрной
разъят земли томительным зевком,
где Полифем, гроза округи горной,
глухой чертог обрящет, тёмный дом
и для овечьих стад загон просторный:
все кряжи скрыты мрачные кругом
их массами слепящими, которым
призывом дикий свист, валун затвором.
Содержание поэмы — любовь нимфы Галатеи к Акиду, вызвавшая ревность и гнев Полифема, который убивает соперника, — история, рассказанная многими авторами, и прежде всего Овидием, однако перо Гонгоры придало сюжету редкостную яркость и завершённость.
«Сшибка» двух лагерей придала ещё большую сенсационность поэмам Гонгоры, окружило его имя ореолом славы и терновым венцом хулы.
Едкой сатирой защищал Гонгора своё главное детище в сонете «Хулителям „Поэмы Уединений“»:
Темна, забыв суровых правил свод
(по мнению бранчливого кретина),
к Дворцу по улицам Мадрида чинно,
на свет родившись, Соледад плывёт.
В Латинский храм войти ей не дал тот,
кто греческие смотрит сны, скотина,
кто, псальму жалкую гнуся картинно,
божественно — вовеки не споёт.
Она плывёт сквозь море человечье.
Там ей хвалы поют, постигнув суть,
здесь — чужестранкой нарекли в злоречьи.
Желая скудным знанием блеснуть,
чужая злость перхает, точно свечи,
к Виктории ей освещая путь.
В чём же заключалась новизна этой поэмы? «Когда сравнивают „Поэму“ Гонгоры со всей предыдущей испанской поэзией, — пишет Антонио Каррейра, — новации настолько бросаются в глаза, что, вне произведений самого поэта, не находится никаких прецедентов. В то же время о Гонгоре можно сказать, как о Малере[19], который средствами прошлого созидал будущее»[20].
Новаторским было использование возвышенной, эпической сильвы[21] для лирического повествования, использование самых высоких формальных средств для воспевания простого сельского мира, природы, самых обычных вещей и занятий.
Новизна была и в образе пилигрима, странного юноши, городского аристократа, инертного, бездействующего в среде простолюдинов, случайно попавшего в буколические обстоятельства и остающегося в тени, — толпа несёт его куда ей заблагорассудится, а он — лишь сторонний наблюдатель чужой жизни, и образ его так же не завершён, как и вся поэма. Не узнавалось ни географическое местоположение, ни историческое время поэмы. Конечно, угадывались симпатии автора к простой жизни и его неприятие ханжеского придворного мира, искусственной жизни высшего общества, что нравилось одним и раздражало других. Но так трудно было пробиться к смыслам сквозь причудливую оболочку, — даже не из-за новодельных слов, а из-за витиеватого синтаксиса, с ног на голову поставленных инверсий и рифм, подчас удалённых одна от другой на десяток строк.