.
Начать с того, что непереводимо само название поэмы — «Soledades» из-за многозначности испанского понятия «soledad». Оно означает как «умышленное или непроизвольное отдаление от людей», так и «пустынное или необитаемое место», а также (что более приемлемо в контексте данного повествования) «тоску и уныние из-за отсутствия, смерти или утраты кого-то или чего-то». Как раз тоска по возлюбленной снедает юного пилигрима на всём протяжении поэмы. Вряд ли на русском можно найти одно слово, вбирающее все эти значения, даже используя упоминаемое Далем слово однота, которое мне очень нравится. Не забудем также, что поэт мыслил написать четыре Уединения: среди горцев, рыбаков, охотников и пустынников. Не озаглавить же это произведение в переводе «Поэма Скитаний по разным местам путника, тоскующего по возлюбленной, отвергнувшей его»? Попутно упомяну, что, по мнению главного оппонента Гонгоры — Хуана де Хауреги[46], название явно противоречит неизменно многолюдному окружению героя (пастухами, рыбаками, охотниками и др.). «При таком множестве сопутствующего люда, при эдакой гурьбе играющих, поющих, пляшущих до упада, — какого дьявола называть это уединениями?»[47]
Определенных усилий при переводе потребовала намеренная (по аналогии с испанским стихосложением) чёткая рифмовка, без «размытия» в падежных окончаниях, допустимых в русской поэзии, вроде рифмы забота — работой. (Управление падежами в испанском языке осуществляется не суффиксами, а предлогами, что не изменяет вида существительных.)
Главной сложностью, однако, явилась симуляция вычурного «макаронного» стиля, подражание гонгоровскому «суржику» из смеси испанского языка с заимствованиями из других языков.
Затемнения, избыток аллюзий и метафор
«Почти не встречаешь отрывка, — писал Хауреги, — который полностью раскрыл бы нам замысел автора... О всяких пустяках, о петухах и курицах, о хлебе и яблоках, о прочих немудрёных вещах рассказывается столь путано и невразумительно, что слова моего родного кастильского наречия туманят моё сознание; Бог мой, что за рвение к косноязычию, что за корявый стиль!»
Приведу примеры, оставленные мной в переводе без расшифровки:
В Ливии солёной — то есть в солёной пустыне моря.
Карбункул — стрелка компаса в ночи... — Свет, к которому устремлён взгляд.
Жидкая яшма — метафора моря.
Нунций Феба — петух, чей крик возвещает восход солнца.
Греческое чудо — Троянский конь.
Полярный Зверь — Полярная звезда в созвездии Малой Медведицы.
Звезда верховного ареопага — Юнона и боги на Олимпе.
Богини кипрской птица. — Голубь, посвященный Афродите, которая вышла из моря на берег Кипра.
Чрезмерно большие периоды
Хрустальным зодиаком стал с тех пор
для доблестной сосны, ведущей спор
с повозкой солнечной, чей путь короче,
но не кривая, а прямей прямого, —
костёр взмывает и гнездо готово,
сей элемент, который
четырежды сто раз служил опорой
для свода дня и брачным ложем ночи,
открыв тончайшую из серебра
текучую скобу, — она связала
сей Океан и тот, равно один,
целующий Столпы или кармин
Аврорина ковра.
Недвижный островов застывших флот
в морях Зари я прославлять не стану, —
числом своих не козней, а красот
и разностью своей они могли бы
стать равными сладчайшему дурману
реки Эврот, где, узрив среди вод
охотниц обнажённых дивный сход
(слоновой кости глаже их изгибы,
паросский в коих мрамор отражён),
погибнуть был бы счастлив Актеон.
Тропу осилив, чей упруг излом
(которую с трудом
спрямили бравые простолюдинки
по тетиве ухабистой тропинки),
с плечами онемевшими (притом
что молоды, хотя и груз не мал)
носильщики устроили привал.
Инверсии
Столь многих дол просторный и стократ
поток собрал горянок...
Поняв, что им пути —
сколь Солнцу добрести
до рокового Запада, — в тревоге
(так ищет к ночи стая шумных птах
ночлег на вяза кряжистых ветвях,
чей ствол омыт протокой у дороги,
когда Аврора к нашим антиподам
уносит розы светлого чела),
гурьба снялась, хоть и без крыл была,
столь были быстроноги,
туда, где вышками — перед Заходом —
дозорными вились дымки села.
Выспренние слова
Существительные: стопы, древо, селянин, алчба, тяжба, чело, пришлец, сребро, оратай, кормщик, лучезарец, ристанье, баталья, скаред, приязнь, дрот, глава, пергамин, чело, огневорот, сопутник, тул, плат, звездосвод, взлесок, тканьё, ковы, чревобесье, раденье, прибыток, сладкопитье, лилеи, дива, дол, звездоблюститель, вертоград, усталь, тщанье.
Прилагательные: страшащий, сафирный, ярый, кичливый, блазнящий, приявший, единослитый, златой, хладный, многошумный, ущербнолунный, вострый, новозданный, вседневный, хриплогласый, ярмлённый, влекомый, пышнозелёный, голубонебесный, докучный, златящий, отверзнутый, речистый, дичливый, судьбинный, неторопкий, стоустый.
Числительные: многажды, мирьяд, двудесять, нисколь.
Глаголы: обагрять, лобзать, тмить, тщится, торить, вперять, приветить, мчать, привадить, скогтить, алкать, застить, убояться, узрить, стяжать, обиноваться, смуглить, блазнить, хладить, оледенять, подъемлить, зрить, починать, речить.
Иные формы: резов, доколе, доселе, ране, дотоле, коль, коим, сей, сыне (обращение), сызмала, внеуём, един.
Заключение
Изначально переводческое увлечение Гонгорой было вызвано желанием посильно воспроизвести на русском языке изобретательные приёмы, ошеломляющее разнообразие языковых средств и тёмный стиль его больших поэм. В дальнейшем на повышенный интерес к поэту, как я теперь понимаю, влияло предощущение распада страны, находившее отзвуки во многих настроениях, отражённых в произведениях кордовского поэта, сознававшего крушение империи, что сходилось с моими убеждениями перестроечного россиянина, дрейфующего от мы к я.
Отголоски общения с Гонгорой, замечу кстати, я нахожу в некоторых своих стихах, как, например, в строках, написанных в 1976 году:
Попроще просят, пооткрытей.
Я проще бы — и сам не прочь,
да разве просто свет наитий
словесную обрящет плоть.
И злаки вызревают в муках,
одолевая сорняки.
А сколько поиска в излуках
неровно вьющейся реки!
Судьба всему и вся выносит
свой приговор не просто так.
(А тот, кто как попроще просит,
уж этот вовсе не простак.)
Головоломна лёгкость моста,
путь мысли, ищущей слова.
И жизнь досталась мне так просто,
что просто кругом голова.
В поддержку моей переводческой позиции приведу наблюдение известного исследователя «Поэмы Уединений» Роберта Джеймса[48] по поводу неколебимой приверженности Гонгоры изощренному стилю этого шедевра эпохи испанского барокко. Сделав некоторые поправки, Гонгора оставил без внимания враждебные нарекания и большинство добрых советов своих друзей. Не убрал ни одного высокопарного, книжного и «заморского» слова, не принял требований сделать поэму более удобочитаемой. Это наблюдение убедило, как и при переводе «Сказания о Полифеме и Галатее», в приемлемости формально «жёсткого» (отнюдь не формалистического) метода воссоздания барочной формы.
Переводя это намеренно зашифрованное Гонгорой произведение, я старался посильно воспроизводить синтаксическую структуру и как-то имитировать лексический материал (при этом некоторые стилистические подобия я встречал у относительно барочных русских поэтов XVII и XVIII столетий[49]). Такой подход способствовал созданию примерного образа оригинала (температуры не трупа, но атмосферы) с его изощренной полистилистикой, что при «разъяснительном» методе явило бы в переводе нечто иное.
Предвидя возможные упреки по поводу вычур и зауми в моих переводах «Сказания о Полифеме и Галатее» и «Поэмы Уединений», я предусмотрительно запасся ссылками на литературу, посвящённую ожесточенным дебатам порицателей и защитников Гонгоры[50]. (Что не преуменьшит моего уважения к замечаниям, которые помогут при подготовке возможных переизданий.)
Не раз мне казалось, будто я сторонний наблюдатель жестокой схватки русского языка с испанским. Испанский наступает во всеоружии витиеватого барокко XVII века с присущей ему пышностью позднего Возрождения, с заимствованиями из итальянского, португальского, латыни и греческого. А русский, за отсутствием похожих опытов, отчаянно сражается, вовлекая в битву заимствования из старорусского и церковно-славянского.
С особой благодарностью я вспоминаю поддержку, которую оказали моему увлечению Гонгорой профессор Николай Иванович Балашов (1919-2006), включивший в 1967 году мою работу в анонс издательства «Академия»; Сергей Филиппович Гончаренко (1945-2006), опубликовавший в 1987 году мой перевод «Сказания о Полифеме и Галатее» в «Тетрадях переводчика»; мой коллега по работе в Литинституте им. М. Горького профессор Станислав Бемович Джимбинов (1938-2016), горячо побуждавший скорее завершить перевод «Поэмы Уединений»; Лилиана Бреверн, редактор «Лирики Гонгоры» в издательстве «Художественная литература» и автор предисловия к этому изданию Светлана Ерёмина; Российский гуманитарный научный фонд, поддержавший в 1998 году мой проект «„Поэма Уединений“ Гонгоры — сумма жизни и творчества»; поэт, переводчик и литературовед Виктор Куллэ, опубликовавший в бытность главным редактором журнала «Литературное обозрение» мою статью «Шум испанского двора и уединения дона Луиса де Гонгоры-и-Арготе» с переводом фрагмента «Поэмы Уединений» и его расшифровкой; Наталья Коновалова, извлёкшая для меня из Ленинской библиотеки стеклографическую копию многотомного «Словаря произведений Гонгоры»