Чем пастухам в долине ключ кристальный,
Чем землепашцам отдых беспечальный,
Чем птицам — высь и пчелам — цвет полей,
Мне дивный образ твой стократ милей.
— О Делия! — взываю на потеху
Прибрежных скал насмешливому эху.
Но что со мной? Ужель поддался ум
Блаженному соблазну сладких дум?
А Делия — не плод воображенья —
Идет ко мне! Ее телодвиженья
И поступь узнаю: приметы те,
Что свойственны стыдливой красоте.
Свободен будь, Зефир, от жалоб томных,
Посланий скорбных, воздыханий скромных!
Тут Эгон смело первый звук берет,
И Виндзор восхищает, в свой черед.
А стих, внушенный Музой, как известно,
Ей будет и самой прослушать лестно.
— На зов плачевный, до прихода тьмы,
Откликнитесь, о Виндзора холмы, —
Взывает сердце скорбное пастушье,
Что ранило Дориды криводушье.
Здесь горные вершины поднялись
Со дна долин в заоблачную высь.
А по лугам бегут, сгущаясь, тени,
И вьются вдалеке дымки селений.
С полей плетется подъяремный скот.
Огни заката гасит небосвод.
Был наш приют под сенью осокори,
На чьей коре обеты милой вскоре
Я вырезал, когда, любви полна,
Гирляндой ветви обвила она.
Цветы увяли, время стерло с древа
Любви обеты, что давала дева.
На зов плачевный, до прихода тьмы,
Откликнитесь, о Виндзора холмы!
Как видно, такова вещей натура:
Над хлеба изобильем блеск Арктура,
Багрянец ягод в роще золотой,
На ветке плод румяный, налитой.
Набухли соком винограда кисти.
О боги, я не вижу в том корысти:
Круговорот природы в силах вновь
Все возродить, но только не любовь!
Меня бранят и вслух, и втихомолку:
— Где плох пастух, пожива будет волку!
Что проку, если стадо я стерег,
А сердца своего не уберег?
Великий Пан спросил меня: — Какая
Тебя смутила сила колдовская? —
Ответил я: — О бог лесов и рощ!
Я встретил взор, таящий эту мощь.
Уйти бы мне от всех живых и сущих,
От пастухов, овец, полян цветущих.
Влечет меня Любви жестокий мир,
Где властвует коварный мой кумир.
В неведомых горах тебя, волчица,
Вскормила и взлелеяла тигрица.
О бурь, громов и пламени сестра!
Тебя извергла Этна из нутра.
О Виндзора холмы! На стих прощальный
Услышу ли ваш отклик беспечальный?
Прости, лесов торжественная сень!
Прости, и солнце дня и ночи тень!
С утеса кинусь я, чтоб мук душевных
Не знать и не слагать стихов плачевных.
Столь складно пели Эгон и Гилас!
Алмазная роса ласкала глаз,
А тени удлинились, и, при этом,
Алело небо уходящим светом.
ЗИМАЧЕТВЕРТАЯ ПАСТОРАЛЬ,ИЛИДАФНА
Памяти миссис Темпест[17]
Тирсис, напева твоего звучанье
Пленительней, чем родника журчанье,
И мелодичней, чем теченье рек,
Что плавно омывают сонный брег.
Спят овцы в одеянье тонкорунном.
Покуда дремлет мир в сиянье лунном,
И племя птичье не звенит в лесу,
Воспой величье Дафны и красу!
В лесу, что был зеленым и тенистым,
А нынче серебром сверкает льдистым,
Займу я у Алексиса рулад:
Своей свирелью он скликал дриад.
Учиться столь певучим переливам
Велела Темза всем плакучим ивам.
О боги, да прольется на поля
Дождей обилье, урожай суля!
Сказала Дафна: "Вкруг моей гробницы
Вы пойте, пастухи!" Я плетеницы
Из лавра тотчас для нее совью,
А ты веди мелодию свою.
Покиньте, Музы, свой ручей зеркальный,
Венок сплетите, нимфы, погребальный!
Пусть миртами засыплет слез поток
Эрот, Киприды плачущий сынок.
Когда Адонис умер, лук ненужный
Сломил Амур, с богинь любимцем дружный.
И нынче преломил он лук святой:
Любовь без Дафны стала сиротой!
Печаль свою на камне он могильном
Златой стрелой излил в стихе умильном:
"Натура, плачь! Изменчив белый свет.
Нет в мире Дафны — и любви в нем нет!"
Красот природы такова превратность,
Что туч гряда затмила дня приятность!
Роняют ветви частый жемчуг слез
На те засохшие венки из роз, —
Дань уваженья, восхищенья, чести, —
Что с ней цвели и с ней увяли вместе.
К чему в природе ждать весны примет,
Когда ни Дафны, ни красот в ней нет?
Овечье стадо корм отвергло злачный,
Телицами забыт родник прозрачный.
И стаи лебединой голоса
О Дафне грусть уносят в небеса,
Как будто среброкрылой птицы участь
Оплакивает скорбная певучесть.
И, нраву своему наперекор,
Безмолвствует в пещере эхо гор.
Лишь имя Дафны с грустью необычной
В горах звучит, как отклик мелодичный.
Ночные не сияют небеса.
На сонный дол не падает роса,
И, раскрывая лепестки спросонья,
Цветы не изливают благовонья.
— Куда девался ароматов пир? —
Осиротелый сетует Зефир
И не приносит на крылах волшебных
Полей благоуханья многохлебных.
Свой фимиам утратил пестрый луг.
Порожняя пчела жужжит вокруг,
Но не находит сладостного дара:
Где Дафны нет — не может быть нектара!
И жаворонок, в небесах паря,
Не внемлет ей, когда взойдет заря.
И птицы на ветвях, с благоговеньем,
Не станут упиваться Дафны пеньем.
Поток не перестанет вдруг журчать,
Чтоб музыке пленительной звучать.
Теперь свирель с тоскою молвит лире:
— Не стало Дафны — музыки нет в мире! —
Прошелестел деревьям ветерок,
Что отнял Дафну беспощадный рок.
Листва о Дафны жребии печальном
Пролепетала всем ключам кристальным.
Стал буйным бег доселе тихих рек,
Что слезной влагой заливали брег.
— О Дафна, скорбь и слава наша! — с грустью
Шептали волны, устремляясь к устью.
Но чудо! Вот она восходит ввысь,
Туда, где хоры звездные зажглись.
Там вечное блаженство и отрада,
Дубрав зеленых сень, полей прохлада.
О Дафна, лучшая среди богинь!
Ты взором благосклонным нас окинь,
Меж амарантов пурпурных покоясь
Иль в травах луговых бродя по пояс.
Все слушает печальной Музы глас,
Как Филомелу в сумеречный час,
Когда Зефир уже дремотой дышит,
Но сонную листву еще колышет.
А я готов заклать, под стать жрецу,
Богине нашей тучную овцу.
Пусть имя Дафны льет свой свет чудесный,
Подобно солнцу в синеве небесной.
Над нами властен времени закон.
Нам бедствия приносит Орион.[18]
Природа, увядая и хирея,
Едва жива в объятиях Борея.
Прощайте, Дафна, Музы и стихи!
Прощай, любовь, прощайте, пастухи!
Прощайте, горы, долы, рощи, реки,
И ты, лесной народ, прощай навеки!
Виндзорский лес{2}
Non injussa cano: Те nostrae, Vare, myricae,
Те Nemus omne canet; nec Phoebo gratior ulla est
Quam sibi guae Vari praescipsit pagina nomen.[19]
Высокочтимому лорду Джорджу Лэндсдауну
Твой лес, о Виндзор, твой зеленый кров
И королей и муз принять готов;
Тебе мой стих. Лесных прошу я дев
Озвучивать ручьями мой напев.
О музы! Грэнвилл ждет, а где же дар?
Неужто Грэнвилл недостоин чар?
Отрадный мы утратили Эдем,
Но в песнях он, зеленый, ведом всем;
Изволь мне, Музы, грудь воспламенить,
Дабы с Эдемом Виндзор мне сравнить.
Вот холм и дол, вот лес, вот гладь воды,
И между ними видимость вражды,
Но мнимый хаос взору говорит
О том, что здесь гармония царит;
В различиях мы видим лучше строй
Там, где стихии ладят меж собой.
Здесь листья чередуют свет и тень,
Отчасти только допуская день;
Так нимфа, обожателю в ответ,
Не говорит порой ни "да", ни "нет".
Одна к другой там тени могут льнуть,
Друг друга норовя притом спугнуть;
Плывут над рыжим лугом облака,
И виден синий холм издалека.
Здесь вся в пурпурном вереске земля,
Там дальше плодородные поля,
Средь пустоши угрюмой острова,
Где высятся хлеба и дерева.
Пусть амброй похваляется Восток,
Где в деревах благоуханный сок,
Британский дуб зовет британских Муз;
Приносят нам дубы ценнейший груз.
Олимп в неувядаемой красе,
Где собираться любят боги все,
Едва ли краше скромных этих гор,
Где для богов раздолье и простор;
Ты посмотри: здесь Пан — хранитель стад,[20]
Плодам Помоны радуется сад;