РЕКА
К. Я. Горбунову
Лежим в окопах у Ловати.
Почти в траншеи бьет волна.
В сверканье взрывов на закате
Река угрюма и мутна.
Ей долго быть чертою синей
На картах Ставки и штабных,
Пока врагов не опрокинем,
Пока не вдавим в землю их.
Солдату высшая награда,
Чтоб ты струилась широка, —
И не рубеж, и не преграда,
А просто синяя река,
В которой мирно мокнут сети,
Куда, уздечкою звеня,
Приходит мальчик на рассвете
Поить колхозного коня.
Ловать, 1941 г.
В СОЛДАТСКОМ ЗЕРКАЛЬЦЕ СЛУЧАЙНО
Илье Френкелю
В солдатском зеркальце случайно
Увидишь свой висок седой,
И станет на душе печально,
Что ты уже немолодой.
Но завершив атаку дружно,
Вернув стране еще село,
Поймешь, что хмуриться не нужно.
Что лжет бездушное стекло.
Пусть время лица наши сушит,
Пусть годы гнут, а ты не гнись,
А ты не в зеркало, а в душу
Взгляни, солдат, и улыбнись!
1944 г.
ЧЕМ ЧУВСТВО БОЛЬШЕ…
Чем чувство больше, тем слова короче,
Чем сердце чище, тем скромней язык.
Мне по душе твои скупые строчки,
К немногословным письмам я привык.
Зачем любви — признания и речи,
Достаточно, чтобы счастливо прожить,
«Люблю» сказать друг другу в первый вечер
И у могилы это повторить.
1945 г.
ЧЕТВЕРТЫЙ КАМЕНЬ
Сечет кусты и травы ливень,
Им смята начисто жара.
Все молчаливей, все тоскливей.
Все выше кажется гора.
Свистит в ущелье мокрый ветер.
Залит водой альпийский луг.
Лежит солдат один в секрете,
Один на десять верст вокруг.
Все выше сумрачные тени,
И тают медленно во мгле
Метелки редкие растений,
Косые ребра на скале.
И только в самой верхней точке
На фоне неба чуть видны
Почти овальные, как бочки.
На перевале валуны:
Один… другой… и рядом третий.
Зияет котловины брешь.
Лежит солдат один в секрете,
За мир в ответе, за рубеж.
Он все укладывает в память:
Далекий куст и выступ скал,
Один, другой и третий камень —
Они венчают перевал.
Беззвучна темнота слепая,
Неслышно тянутся часы.
Лежит боец в тропинку впаян
У пограничной полосы.
Бледнеет небо на рассвете.
И чуть видны средь пелены
Один… другой… и рядом третий
На перевале валуны.
Один… другой… и третий кряду…
Четвертый камень!
В тот же миг
Прирос солдат щекой к прикладу,
К траве исхлестанной приник.
. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .
Устало двигая ногами
По мокрой осыпи песка
Шагает вниз
«четвертый камень»
На шаг от кончика штыка.
Южная граница, 1950 г.
НАД КРОВАТКОЙ ДОЧЕРИ
Дочка спит. Над ее кроваткой
В полумраке сижу ночном.
Белый бантик в косичке гладкой,
Как ракушка в песке речном.
Белый бантик. Тесемки лифа
Еле светятся в полумгле.
Ночь старухою тихо-тихо
Пробирается по земле.
Вот она и подсела к дочке,
Из мешочка достала сны, —
И несется царевич в бочке
В море яростной белизны.
Рукавом повела старушка, —
Мчится конь — огонь из ноздрей,
И шагает в лесу избушка
Без окошек и без дверей.
Осень. Дождик бормочет хмуро
На своем языке слова.
Чьей-то маме друзья Тимура
Помогают пилить дрова.
Где-то вдруг зазвенели песни,
В солнце, в зелени вся Москва,
Ты проходишь по Красной Пресне
В первомайские торжества.
Спи же, спи, моя дорогая,
Рядом старшая спит сестра,
Ей досталась судьба другая,
Ночи горькие у костра.
Ты такого в судьбе не знала —
Рева бомб на лесной тропе,
Как сестра твоя в глушь бежала,
Медвежонка прижав к себе.
Как болели босые ножки,
Как пекла она хлеб в кострах,
Как в глазах ее, полных дрожи,
Словно пламя, метался страх.
Трудный, дочка, мне жребий вышел,
Жил тогда я войной одной
Вместе с папами всех детишек,
Со своею страной родной.
Ты не знала военной хмури,
Ты родилась в Москве, когда
Отшумели, промчались бурей,
Кровью меченые года.
Первой черточкою в тетрадке
Похвалилась вчера ты мне.
…Я сижу над твоей кроваткой
В синем сумраке, в тишине.
За окном — мирной песни слово.
Гнев сжимает мне горло вновь:
Нет, нельзя допустить, чтоб снова
Проливали злодеи кровь!
Встаньте все — и отцы, и дети.
Встаньте все, кто не глух, не слеп,
Все, кто трудится на планете,
Добывая свой честный хлеб.
Встаньте все, кто погиб от пули,
Кто был бомбой сражен в упор,
Встаньте грузчики Ливерпуля,
Виноделы кавказских гор,
Встаньте матери Краснодона,
Встаньте Мурмана старики,
Знаменосцы! Вперед знамена!
Кверху — сжатые кулаки!
Встаньте все, кто прошел по аду.
Вынес все на своих плечах, —
Мы не можем позволить гаду
Страх зажечь у детей в глазах!
Встаньте вместе, мужчины мира.
Жены, матери всей земли,
Не дадим сапогу банкира
Наше счастье топтать в пыли!
Мы когда-то недоедали,
Нас работа валила с ног,
Чтобы дети наши не знали
Горя, голода и тревог!
Люди мира, труда и братства.
На мою равненье страну!
Мы обязаны все собраться
И войне объявить войну.
Нашей Родине враг не страшен,
Все у нас для отпора есть,
С нами партия — совесть наша,
Наша гордость и наша честь.
Стиснем, люди, железной хваткой
Горло горю, огню, войне!
…Я над детской сижу кроваткой
В синем сумраке, в тишине.
Белла Дижур
ГОЛОС МАТЕРИ
Слово, сказанное от души,
Правдой неподкупною согрето.
Это слово через рубежи
Пролетает с быстротою света.
Вот и я свой голос подаю,
Материнский, смелый и правдивый…
Вспомним тех, кто умирал в бою,
Чтобы наши дети были живы,
Чтоб на всей земле цвести садам,
Чтоб расти республике Китайской,
Чтоб свободный трудовой Вьетнам
С нами шел на праздник первомайский.
Женщина! Сынов далеких мать!
Ты живешь в Париже, в Риме, в Чили,
Но нигде не смеешь ты молчать!
Нас одни заботы породнили.
Женщина! Ровесница моя!
Мне тебя, быть может, век не встретить.
Но сложилось так, что ты и я —
Мы теперь за всех детей в ответе.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Что прошло? Мгновение одно
Или три неповторимых года.
Как это чудесно и смешно:
Колется небритый подбородок.
Я еще привыкнуть не могу
К голосу, к движениям, к походке…
В памяти еще я берегу
Нежные ребяческие нотки.
Чуть робею, если мы вдвоем,
Будто ты чужой немножко маме,
И нестройно песни мы поем
С давними привычными словами.
Новые повадки и черты
Заслонили прежний облик сына…
Это ты. Но это и не ты,
В офицерском кителе мужчина.
Владислав Занадворов
ПОХОДНЫЙ РЮКЗАК
Над моей кроватью
Все годы висит неизменно
Побуревший на солнце,
Потертый походный рюкзак.
В нем хранятся консервы,
Одежды запасная смена,
В боковом отделенье —
Завернутый в кальку табак.
Может, завтрашней ночью
Прибудет приказ управленья
И, с тобой не простившись,
Рюкзак я поспешно сниму…
От ночлега к ночлегу —
Лишь только дорога оленья,
Да в мерцании сполохов
Берег, бегущий во тьму.
Мы изведали в жизни
Так много бессрочных прощаний,
Что умеем разлуку
С улыбкой спокойной встречать,
Но ни разу тебе
Не писал я своих завещаний
Да, по совести, что я
И мог бы тебе завещать?
Разве только, чтоб рукопись
Бережно спрятала в ящик
И прикрыла газетой
Неоконченный лист чертежа,
Да, меня вспоминая,
Склонилась над мальчиком спящим,
И отцом бы, и матерью
Сразу для сына служа.
Но я знаю тебя —
Ты и рукопись бережно спрячешь,
От людей посторонних
Прикроешь ревниво чертеж
И, письма дожидаясь,
Украдкой над сыном поплачешь,
Раз по десять, босая,
Ты за ночь к нему подойдешь.
В беспрерывных походах
Нам легче шагать под метелью,
Коль на горных вершинах
Огни путевые видны.
А рюкзак для того
И висит у меня над постелью,
Чтобы сын в свое время
Забрал бы его со стены.
ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО
Лишь губами одними
бессвязно, все снова и снова
Я хотел бы твердить,
как ты мне дорога…
Но по правому флангу,
по славным бойцам Кузнецова
Ураганный огонь
открывают орудья врага.
Но враги просчитались:
не наши — фашистские кости
Под косыми дождями
сгниют на ветру без следа,
И леса зашумят
на обугленном черном погосте,
И на пепле развалин
поднимутся вновь города.
Мы четвертые сутки в бою,
нам грозит окруженье:
Танки в тыл просочились,
и фланг у реки оголен…
Но тебе я признаюсь,
что принято мною решенье,
И назад не попятится
вверенный мне батальон…
Ты прости, что письмо,
торопясь, отрываясь, небрежно
Я пишу, как мальчишка — дневник
и как штурман — журнал…
Вот опять начинается…
слышишь, — во мраке кромешном
С третьей скоростью мчится
огнем начиненный металл?
Но со связкой гранат,
с подожженной бутылкой бензина
Из окопов бойцы
выползают навстречу ему…
Это смерть пробегает
по корпусу пламенем синим,
Как чудовища, рушатся
танки в огне и дыму…
Пятый раз в этот день
начинают они наступленье,
Пятый раз в этот день
поднимаю бойцов я в штыки,
Пятый раз в этот день
лишь порывом одним вдохновенья
Мы бросаем врага
на исходный рубеж у реки!
В беспрестанных сраженьях
ребята мои повзрослели.
Стали строже и суше
скуластые лица бойцов…
…Вот сейчас предо мной
на помятой кровавой шинели
Непривычно спокойный
лежит лейтенант Кузнецов.
Он останется в памяти —
юным, веселым, бесстрашным,
Что любил по-старинке
врага принимать на картечь.
Нам сейчас не до слез, —
над убитым товарищем нашим?
Начинают орудья
надгробную гневную речь.
Но вот смолкло одно,
и второе уже замолчало,
С тылом прервана связь,
а снаряды подходят к концу…
Но мы зря не погибнем —
сполна мы сочтемся сначала,
Мы откроем дорогу
гранате, штыку и свинцу!..
Что за огненный шквал!
Все сметает.
Я ранен вторично…
Сколько времени прожито, —
сутки, минута ли, час?
Но и левой рукой
я наганом владею отлично,
Но попрежнему зорок
мой кровью залившийся глаз…
Снова лезут, как черти!
Но им не пройти, не пробиться…
Это вместе с живыми
стучатся убитых сердца,
Это значит, что детям
вовек не придется стыдиться,
Не придется вовек
и украдкой краснеть за отца!..
Я теряю сознанье…
Прощай! Все кончается просто…
Но ты слышишь, родная,
как дрогнула разом гора?
Это голос орудий
и танков железная поступь,
Это наша победа
кричит громовое «ура!»