Я пила молоко из исконных сосцов приворотных,
О, платанов латунь! Древних буков шершавая глина!
О, сиреневый чад над Печорой!
Прощай, Украина.
Неужели ты та, что учила влюбляться без меры,
Над которой ломились от зірок небесные сферы?
Но омела чернеет, цепляясь за ветки осины,
А под веткой чернеет Иуда. И нет Украины.
Закрываю глаза, не могу тебя видеть такою,
Изрыгающей «Слава…», зигующей синей рукою
В христианское небо. Я в смерти твоей неповинна.
Ты – сама. Ты – сама. Ти вже вмерла.
Прощай, Украина!
На снос памятника генералу Ватутину в Киеве 9 февраля 2023 года
Когда мы обратно в твой город войдём,
Немного остыв возле входа,
Мы точно не тронем твой выживший дом
И стадо немого народа.
Не сроем могил украинских солдат
И мову не пустим на мыло.
Ты сам привезёшь монументы назад
И всё обустроишь, как было.
Героем героя опять назовёшь,
Кого бы ты раньше ни славил.
И памятник этот ты тоже вернёшь
Туда, где народ его ставил.
Я знаю, что скажешь ты в зале суда:
Ты был – исполнитель наряда.
Но, знаешь, когда мы вернёмся сюда,
За прыть твою будет награда:
Нависнет над Киевом глыба одна,
Бессмертье своё узаконив.
И схлынет в Европу святая война —
Где ждут Рокоссовский и Конев.
«Та земля, где цикадами ночь тиха…»
Та земля, где цикадами ночь тиха,
Где давал рассветный час петуха,
Стёрта в прах построчно.
И вполне возможно, что всполох крыл —
Это те, кто взрывами из могил
Воскрешён досрочно.
Я ещё, бывает, и затяну
Украинскую песню не про войну,
Про плывущий човен.
Он такой же старый, как тот оклад,
Под которым лик на дощечке свят,
Так же чист и чёрен.
И плывут в куинжиевском свету
По реке на огромном своём плоту
И Петро с ключами
От калитки райской, и сам Павло,
И ещё моей там родни полно,
А я их встречаю.
Я пою, пою, и светло от звёзд.
Но не Droga Mleczna, а Крымский мост,
По-всему, астрален.
И вплывают в Корсуньские врата,
Кто пришёл домой на борту плота,
Так сказать, с окраин.
И живых, и мёртвых впишу в стихи,
И ещё, чтоб третии петухи,
Ерихонски трубы,
Чтобы Лжевладимир мотал на ус,
Что теперь предел его наг и пуст,
Как ни плачь в ютубы,
Что ушли с холмов Лыбедь, Кий и Щек.
А Россия это и есть Ковчег,
Берегущий запах
Приостывшей печки в родной избе.
А народа растраченного – тебе
Не подарит Запад.
Вот сошлись библейские времена:
И потоп, и хворь, и война дрянна.
Гаснет свет над хатой.
Я пою, я иду на тысячный круг,
Чтобы все воскресшие шли на звук
Незамысловатый.
Родина
Захару Прилепину
Гудящая в веках стальными лопастями,
Глубинная моя, горящая дотла,
Как выживаешь ты с такими скоростями?
Как выживаешь ты, не помнящая зла?
Отдав своих солдат на дальние заставы,
Сусеки поскребешь и – снова в хоровод.
Как выживаешь ты, народ моей державы,
Далёкий от столиц, столицам тем оплот?
Несуетная ширь, стоишь ты, подбоченясь,
Надмирная, как лик надвратного Христа,
Ты Китежем всплывёшь, восстанешь птицей Феникс,
Воскреснешь, воссияв, – до нового креста.
А как хотела ты? – владелица пространства,
Мать лучших из людей, чистилище племён.
О, я люблю в тебе вот это постоянство,
Охранный твой удел, победный перезвон.
Я в мыслях всю тебя обозреваю разом
И вижу каждый двор, и слышу каждый всплеск
Колодезной воды и ржанье за лабазом,
Ночного костерка дохристианский треск.
Я знаю, как тебе даётся пропитанье,
И знаю, как тебе даётся ореол
Сияющих границ, вдовиц твоих камланье,
Закланье городов и вымиранье сёл.
Ты знаешь и сама всё о себе, о том как
Растерзывать себя и взращивать себя,
И возвращаться вновь в стоических потомках,
По ранним яровым пылищею клубя.
«Не верь ты мне фальшивой, слабой, ленной…»
Не верь ты мне фальшивой, слабой, ленной —
Я ничего не знаю о войне,
Как телескоп не знает о Вселенной
С погибшими мирами в вышине.
Я заползаю в возраст отупленья,
Слежу за новостями с лежака,
С меня не спросишь ни за отступленье,
Ни за нехватку раций мужикам.
Но я с такою бешенною силой
Походные крещу их вещмешки,
Что мне, тяжеловесной и трусливой,
Бог посылает нужные стишки.
О том, что в поле белая пороша,
О девяностых, отданных за так,
О том, как подполковник дядя Лёша
Рыдал тогда об армии в кулак.
О том, что льются западные транши,
Как бесконечный симоновский дождь,
О том, как предрекали ветеранши:
«Случись война – не встанет молодежь».
А вот она – страна – взяла и встала,
Когда пришла военная пора.
И мальчики, гонимые вчера,
Подняли трикотажные забрала.
А значит, никогда не умирала
Страна моя, ошиблись доктора.
«В особенные эти времена…»
В особенные эти времена,
Когда идёт – не надо врать – война,
Меня всё тянет параллели строить.
И если ты – другая сторона,
То – с кем ты, если родина – одна?
Понять, что ты предатель, не хитро ведь.
Другое дело – изучить мотив:
Засвечен твой дворянский негатив?
Несправедливо сослан ты в шарашку?
А может, кто, свободами прельстив,
До кончиков волос благочестив,
Тебе «открыл глаза» на «эту Рашку»?
Ты проверял, он точно – за добро?
И сам не входит он в политбюро
Большого серпентария в Рамштайне?
Он даст тебе свободу и тавро
На лбу поставит. Всё, как мир, старо:
Тебя расплющит в этой наковальне.
А если ты всежалостив и чист,
Ну, гуманист такой, ну, пацифист,
Такая мимими, персона светска,
Толстовец и непротивленец злу
Насилием – возьми вон ту золу,
Она была ребёнком из Донецка.
«Нас снова Змей разводит, как детей…»
Нас снова Змей разводит, как детей,
разводит так, что мысли нет брататься.
Чем родственней дружины, тем лютей —
им до последней капли крови драться,
чтоб ветвь одну оставить, лишь одну!
отречься, отлучить, отгородиться.
Чужих родов холодную войну
(что нынешней в подметки не годится)
так не ведут, поскольку кровь не та.
А в этой битве не разжать объятья.
Бог сотворил Адама и Христа,
плоть и душа – заветные собратья.
Кровавый пар, что пахнет молоком, —
в ноздрях играет, оседает в горле.
И со ступни Распятого, сквозь корни,
в расщелины известняка влеком
не силой тяготения, но силой
родства, стекает алый ручеёк,
где всяк перед Адамовой могилой
отныне обезгрешен и высок.
Смотри, Господь, на терриконах тех,
не на Голгофе – на вершине Кряжа
Донецкого – мы искупаем грех
всемирной плодоядности. Но кража
ещё приободряет новый рейх.
Прости их, мы взошли на крест – за всех.
Но он не виден из-за камуфляжа.
Космос
И. Караулову, А. Ревякиной, А. Долгаревой
Заговорили о судьбе, о том,
В каком мы все сеченье золотом?
Что́ космосом зовётся персональным
Для каждого? Планета за бортом
Качала водным куполом печальным.
Один сказал, что космос для него
Ландшафт от сих до сих, от вон того
Мурма́нска до Приморья, до Камчатки.
А солнце мы задраили. Его
Безудержность опасна для сетчатки.
Другая утверждала, глядя сквозь
Волокна, проплывающие вскользь
Над степью, где грохочет панорама,
Где дом её:
– Вот космос мой! Небось,
Уже уснула под бомбёжку мама.
А третья говорила:
– Мне Москва
Дороже звезд и Млечного моста,
Где я одна, как перст, но в центре света,
Внутри народа. Это ли не та
Вселенная, где одиночеств нету.
Ещё одна в их призрачном кругу
Была вдали – сидела на лугу,
Вдыхала жадно пряность земляную
И ветер, горько пахнущий войной.
А Космос был обычный позывной
Бойца, который держит Кременную.
«Не оплакивай воина…»
Не оплакивай воина,
Провожая на фронт.
Всё. Колонна построена
У чугунных ворот.
В гимнастёрочку хрусткую
Погоди, не реви.
Пусть солдатушки русские