.
Волки воют в сумрачном лесу,
Неудобно пишется история.
Тесен мир, как комната тесна,
Никому не выйти из сюжета.
Вот такая Русская Весна,
Снежное безжалостное лето!
«Живущие с фигой в кармане…»
Живущие с фигой в кармане
Считают часы и рубли.
Ничто не зовёт и не манит,
Ночами ничто не болит —
Лишь режут глаза до озноба
Чужие, нескладные «я»,
Которые любят до гроба,
Которые насмерть стоят,
Которые смеют бороться,
Искать, не сдаваться, найти.
Горит златокудрое солнце
На каждом запа́сном пути.
И каждый сочтён и отмечен;
От каждого – всем – по любви…
Но фига сжимается крепче,
Да зеркало рожу кривит.
«Майор Александр Иванчев…»
Майор Александр Иванчев
Заходит на цель.
В зелёной траве одуванчик
Горит как солнце.
Воздух разъят крылом
Распополамлен,
Плещется под соплом
Пламя.
Майор вспоминает из книжки
Детский стишок.
Таня, Бычок, Мишка.
Всё у вас хорошо?
Год сгорает за два,
Брешут приборы.
Трава у дома, трава
Мстится майору.
Зубы сцепив, Иванчев
Терпит двенадцать g
Он не может иначе.
Не отступать же?
Пластик клавиши пуск
Пальцем продавлен,
Сумеречен и тускл
Цвет яблоневый.
Не унывай, майор.
Многая лета!
Пробьёт впотьмах коридор
Наша ракета.
Герой
Был снег вторичен, неглубок.
Шёл год под стать ему.
Тезей укладывал клубок
В походную суму.
Он был не воин, не солдат,
Он не любил людей.
Умён, немолод, бородат —
Герой на чёрный день,
Но за порог шагнул, как в бой,
Навстречу всем ветрам…
Взошёл оранжевый клубок
Над городом с утра
И покатил за горизонт
Среди небесных тел.
А на нестриженый газон
Пушистый снег летел,
И Ариадна у окна
Сквозь снег смотрела вдаль.
Из шерстяного волокна
Была её печаль.
Под вечер снег следы укрыл,
Потом присыпал цель…
Но продолжалась до поры
История. В конце
Старуха пряла у огня,
А в небе голубом
Котёнок лапой погонял
Оранжевый клубок.
Наталья Денисенко
«С грохотом год…»
С грохотом год
врывается в зиму —
громко!
Не осекается год,
не стелит соломку,
Не раздаёт
от своих щедрот
чудесами,
Только пинает:
«Сами, ребята, сами!»
Только пеняет,
что мягкотелы или,
Не послужив,
победу не заслужили,
Только корит,
что медленно запрягаем,
Будто горит не дом,
а трава за краем.
«Темень да снег. Тишина тревожна…»
Темень да снег. Тишина тревожна.
Крепко стоит блиндаж,
к печке-буржуйке подсел осторожно
бритый солдатик наш.
И затеплело… Носки-носочки
вязаные сухи,
кровь разгоняют короткие строчки —
правильные стихи.
Переменившись, со вздохом жарким
падает на плечо
ночка. Дымится, кидает сигарки
с неба – ещё, ещё.
Трое вернулись, к печи притёрлись,
вытянулись и спят.
«Вот бы о каждом из них – да повесть!» —
думает тот солдат.
Выйдет на воздух, а там – красиво.
Где она, та война?
Будет дивиться, как неуязвимо,
прочно стоит луна,
думать: «Теперь ты совсем другая,
грустно глядишь, как мать.
Светишь? Свети.
Нам с тобой, дорогая,
прежними
не бывать».
«Неслышно встала. Лицо закрыла…»
Неслышно встала. Лицо закрыла.
«Его убили, – так говорила. —
Зачем всё это? Не вижу смысла».
Вдоль тела плетью рука повисла.
И крикнул лоб из диванной пыли:
«А что Герой? Ведь его убили».
И враг заклятый примерно то же
сказал, кривляясь корявой рожей.
Но зрячий видел, что враг, собака,
трясётся телом и полон страха.
Есть проигравший. Есть победивший,
себе и Богу не изменивший.
И столько силы, и столько света —
как поворотных времён примета —
теперь нисходит на наши души.
Героев поступь —
не слышишь? —
слушай!..
«Из моего окна не увидеть фронта…»
Из моего окна не увидеть фронта.
В наших широтах стоны войны не слышны.
Артиллерийских дуэлей гневные ноты
Не нарушают в ночь городской тишины.
Лишь раздаются возгласы электричек,
Визги и шелест автомобильных колёс,
Лишь по утрам тяжёлых из дальних больничек
К центру несут винты синеватых стрекоз.
Я возвращаю полке томик Бальмонта.
Даже стихи померкли. Вскипает огнём
В рёбрах бессонных кварталов линия фронта,
Густо рокочет через сердечный разлом.
«Мальчику снится…»
Мальчику снится
дальний, тягучий обстрел,
Снег, залетающий в форточку.
Снег или пепел?
Мальчику снится,
будто бы он постарел,
Только вот как
и когда постарел – не заметил.
Будто идёт он степями
с огромной душой,
Спрятанной так неуклюже
в колючей шинели,
И заслоняет большою
солдатской спиной
Маленький дом,
где ему колыбельную пели.
Будто бы он понимает,
что в домике мать
Не отпускает его,
заливаясь слезами.
И уступить ей теперь —
означает предать,
И не утешить её
никакими словами.
Мальчику снится
громкая тёмная ночь.
Снег или пепел?
Срывается с места пехота.
В этой атаке —
иначе своим не помочь —
Падает он
поперёк раскалённого дзота.
И просыпается.
Хлопья летят за окном.
Странно, но мир
потихоньку к войне привыкает.
Мальчику кажется:
битва всё длится, и он
Крепко
холодную руку солдата
сжимает.
«Дорогу да земли кусок…»
Дорогу да земли кусок
Кромсали вражьими ножами.
Всё прибывая, отрывали.
И оторвали. На часок.
И снова лесополоса
Дымит у Красного Лимана,
И пепел стягивает раны,
И грохот глушит голоса.
Снаряды рвут резьбу полей,
Заговорённых русской кровью.
И гнев мой, и любовь сыновью
Бери, земля моя, владей!
Веди вперёд парней, сотри
Подошвы их тяжёлых берцев,
Но под ногами иноземцев
Гори, земля моя, гори!
«Я пишу об этом сотню лет…»
Я пишу об этом сотню лет.
Кажется, сто лет покоя нет.
И висит над лестницей, как встарь,
Отрывной советский календарь.
Утром, сняв листок очередной,
Вспоминаю… Этот год – второй.
Нет же, – говорю себе в ответ, —
Русских убивают десять лет.
– Тридцать лет, – подсказывает мне
Календарь, распятый на стене.
И растёт над цифрой бахрома,
И грядёт военная зима.
По снегам пойдёт вперёд отец,
Сын пойдёт с Россией под венец
Или я пойду к тебе сама,
Новая столетняя война.
«Он обжёгся, споткнулся…»
Он обжёгся, споткнулся.
И в щепы расколотый лес
На него полетел, навалился
и впился зубами.
Жизнь текла по руке,
собираясь в земле, под корнями.
«Значит, вот как болит огнестрел.
И куда я полез…»
За парнями полез.
Отмотать бы минуту в начало —
И полез бы опять,
и пошёл бы на хрипы своих.
Чуть не ложкой одной харчевали.
Не вытащить их —
Тут и сгинут. И вспомнил жену:
«Будто знала,
Никогда ни слезы,
а вчера – через весь разговор
Эти всхлипы. Зачем?..»
Он почувствовал: справа немело,
Словно камень собой замещал
перебитое тело,
А над телом стояла седая,
глядела в упор.
Прорастала трава,
и старуха под нос бормотала —
Он едва её слышал —
про первый и главный закон,
Про расколотый лес
и людей, заблудившихся в нём,
И про то, что не будет конца —
отмотают в начало.
А потом его тронули,
сдвинули сильным плечом.
Он узнал их: «Ребят, аккуратно,
работает снайпер…»
– Да уже не работает.
Вот ведь упёртый характер,
прямо в пекло полез!
Потерпи, мы тебя донесём…
«Дорог бойцу подарок…»
Дорог бойцу подарок —