хвоя в тугом конверте,
дорог бойцу подарок —
добрый рисунок, свет
праздника из тетради, —
нарисовали дети
мирную жизнь, в которой
линии фронта нет,
стужи окопной нет, и
в полночь над головою
смерть не затеет вой,
скудных секунд отсчёт.
До́ма – какое слово,
самое золотое! —
дома семейный ужин,
старый и Новый год.
Дома взрослеют Веры,
дома растут Надежды,
юный художник Вова
взял карандаш простой,
пишет: «Спасибо, папа!
Ты победишь, конечно!
Ты победи скорее
и приезжай домой».
И потому солдату
хочется под сурдинку
точно отмерить время,
главное загадать —
сразу на всех – а после
маленькую снежинку
вырезать из бумаги
и отпустить летать.
«Безоблачные выдались деньки…»
(в память о Владлене Татарском)
Безоблачные выдались деньки.
Надолго встали часовые стрелки,
Но Стрелка, что маячит у реки,
Взлетела в небо, разметав буйки,
Ростральные колонны, как штыки,
Вонзив меж гроз в лучистые простенки.
И улыбнулся сфинкс: «Я – проводник!»
Тропой Невы мы выбрались из плена
Цветных дворцов, нашли два мира встык:
Потухшее, как неживой двойник,
Кафе и, в окружении гвоздик,
Живая фотография Владлена.
Анна Долгарева
«сколько дождем ни замачивай…»
сколько дождем ни замачивай —
вырастает подсолнух из семечки.
мальчики эти, Господи, русские мальчики,
русские мальчики, русские девочки.
что я могу?
пойдём через это бескрайнее русское поле,
разрытое артиллерией,
невинные, словно дети, не знавшие боли,
не ведая смерти, не веря ей,
взявшись за руки
под закатным заревом,
к мёртвой реке.
я буду сестрой тебе, буду женой, буду никем.
кровь собирается в низовьях Днепра,
ты будешь никто мне, и муж, и отец, и брат,
мы будем любые в нашей юности оголтелой,
будем травы волглые.
на нейтралке третью неделю лежит тело,
издалека долго
течёт река Волга.
перед смертью мы будем дети,
клевер цветущий, пушистая попа шмеля,
влажная дышащая земля,
пыльца, растворённая в лете,
в лете Господнем две тысячи двадцать два.
небывало нагрелась река Нева.
и свет выключается,
и я шагаю на ощупь,
как кура в ощип,
туда, где всему приходит конец,
туда, где в реку Стикс впадает река Донец.
«Цвёл подсолнух, круглый, желторотый…»
Цвёл подсолнух, круглый, желторотый,
и глядел на запад, за светилом.
Бабушка крестила вертолёты,
Троеперстьем в воздухе крестила.
И они, летевшие за ленту,
голубую реку, реку Лету,
растворяясь на исходе лета
над берёзами и бересклетом,
словно становились чуть бесстрашней,
словно бы чуть-чуть неуязвимей.
И парили коршуны над пашней,
и полёт всё длился стрекозиный.
Смерть ходила рядом, недалёко,
Обжигала порохом и жаром.
А она – за ленту вертолёты
провожала, снова провожала.
«В бесконечной болтанке…»
В бесконечной болтанке
Раскалилась броня.
Со стрелковкой на танки —
Стрелкотня, стрелкотня.
Отражают удары
В незнакомую высь
Пацаны из Самары,
Из Уфы и Москвы.
Мины близко ложатся,
И устала рука.
Просит крепко держаться
Наш родной ВПК.
Незнакомая речка,
Осень и благодать.
Автомат да аптечка —
Не пора умирать.
«И упала звезда, и застряла во мне…»
И упала звезда, и застряла во мне,
И чернели сгоревшие хаты.
И заплакала мать на родной стороне,
I заплакала моя мати.
И когда я упал с той звездою в виске
Без последнего русского слова,
Покраснела вода в Ингулец-реке
Чёрной осенью двадцать второго.
И прижался к траве я сгоревшим лицом,
И ушёл я, минуя блокпосты.
…В вышине над Херсоном, Осколом, Донцом —
Бесконечные русские звёзды.
«Русские солдаты – лучшие из людей…»
Русские солдаты – лучшие из людей.
Впереди – свет и более ничего.
Мы побеждаем Господним чудом, оно сильней,
Чем логика, разум и даже наш бабий вой.
Наши кости станут стенами новой империи.
Наша кровь станет космическим топливом.
Мы потомки Юры Гагарина и Лаврентия Берии,
Винтики госмашины неповоротливой.
Однажды я сказала: «Россия здесь навсегда».
А потом мы мучительно отступали.
И тогда на горизонте взошла звезда,
Звезда высокой печали.
Но к чему прикоснулась Россия – то навсегда Россия.
Мы излучаем Россию, в Бозе почия,
Мы возвращаемся живыми аль неживыми,
На истлевших нашивках неся её имя.
«Пока превращалась в красную линию кровавая нить…»
(Закату)
Пока превращалась в красную линию кровавая нить,
Пока, скрежеща, переламывалась эпоха,
Я молилась, чтоб не пришлось тебя хоронить,
И действительно опоздала на похороны.
Время пройдёт, прирастут дубы годовыми кольцами,
Будет стоять памятник молодому солдату.
Я как-то спросила, почему ты пошёл добровольцем.
Ты пожал плечами: «Открыли военкоматы».
А двадцатого сентября над тобою сложились стены,
И война побежала дальше большими скачками.
Вот и всё, что я могу рассказать про великие перемены.
И ещё я не знаю, как посмотрю в глаза твоей маме.
«Глядеть на палую листву…»
Глядеть на палую листву,
Отсчитывать года и войны
И в электричке на Москву
Читать канон заупокойный.
Кричат вороны над крыльцом,
Уходят на войну солдаты,
Дрожит сухое деревцо
Средь сумерек голубоватых.
Светлы в России октябри,
Ясны, прозрачны и печальны.
И плачет мамка: «Не умри»,
И сын её идёт – случайный,
Любой, бессмертный, неземной
Солдат, святой и неизвестный,
Туда, где будущий покой,
Туда, где будущая песня.
Придёт Покров, потом зима,
Укроет ягоды рябины,
И эти ветхие дома,
И тех, кого мы так любили.
И этим мамкиным сынам
Ходить, ходить со смертью рядом,
Чтоб, может, кончилась война
Хотя бы к новым листопадам.
«Одни записываются в БАРСы…»
Одни записываются в БАРСы
(Боевой армейский резерв специальный).
Другие стоят в пробке под Верхним Ларсом.
Трагедия становится фарсом.
Неосязаемое – реальным.
В БАРСе-16, кстати, погиб Декабрист,
Молодой «яблочник», оппозиционер упёртый.
Мы все ходили по краешку смерти,
Обречённые легионеры, шлемоблещущие когорты.
Девчонка, похожая на мою бывшую,
давай потрындим за жисть.
Пока мы живые, а не память застывшая.
Пока про нас не сняли кино,
не написали поэты,
Смерть, похожая на мою бывшую,
Стрельни мне последнюю сигарету.
«Генерал сказал, что встретят цветами…»
– Генерал сказал, что встретят цветами…
– Я купила цветы, – говорит Олеся.
Мамина подруга следила за нами,
Я молилась на каждом крутом замесе.
Я купила тогда белые лилии.
Как ты понимаешь, они сгнили
Сотню раз, и я покрылась проказой,
Но не отреклась от тебя ни разу.
Сотню раз я, милый, легла в могилу
Белым телом, но встала, ждала я, милый,
Сотню раз меня предали и убили.
Посади лилии на моей могиле.
Но восстала, окроплена Божьим иссопом,
И пошла по трупам, забытым тропам.
Без цветов, без венца, без фаты – и хватит.
Обними меня крепче, русский солдатик.
«На рассвете рассыпчат свет зарожденья дня…»
На рассвете рассыпчат свет зарожденья дня,
Желтоватых берёз подвылинявшая палитра.
Тень ложится на мост, чернением вороня,
Словно ствол.
И только слова молитвы:
«…но хочу ль, не хочу ль, а всё же спаси меня».
Да, мы прах и порох, а в будущем, может, цинк,
Ни един не праведен, впрочем, совсем не странно
Праведных помиловать – мы же пока жильцы
Тех окопов, где кровь и грязь, а не с неба манна.
На рассвете рассыпчат свет, и слегка туманно
Проступают сквозь тени мёртвые наши отцы,