Германской Демократической Республики
Эрих Вайнерт
Гроза над ЕвропойПеревод Л. Гинзбурга
Дрогнули от бурь твои колонны,
Абендланд, отцветший и седой!
Пусть падут! С востока разъяренный
Юный ветер мчится над тобой.
Дверь закрой! Уже гроза настала!
Первый ливень у границ твоих,
И хребты Кавказа и Урала
Сотрясает поступь молодых.
Ты же спишь, как старец, на перине.
Ты бессилен, ты давно зачах.
Пусть тебе не грезится, что ныне
От тебя Европа на сносях!
Нет, Европа мужа ждет иного.
Гниль твоя чужда ей и мерзка.
Жаждет, замирая, молодого,
Путы разорвавшего быка.
Он сумел одним ударом рога
Давний гнет разрушить до конца.
От него, разгневанного бога,
Ждет она прекрасного юнца.
Старый мир! Союз ваш был непрочен!
Юный бог возьмет ее, а нет —
Снова, шелудив и худосочен,
Лишь ублюдок явится на свет!
Будничная балладаПеревод Л. Гинзбурга
Там, где Данцигерштрассе начало берет,
Где стоит на углу ресторан,
Густав Мите с женой и ребенком бредет
И тележку со скарбом толкает вперед,
А дождь заливает разбитый комод
И дырявый, облезлый диван.
И когда ребенок до нитки промок,
Густав Мите вдруг заорал:
«Живодеры! Вы гоните нас за порог!
Вы рабочих согнули в бараний рог!
Вам бы только урвать пожирней кусок,
Благодетели, черт бы вас драл!..»
А прохожие оставались стоять
И глядели несчастью в глаза.
Сперва было трое, потом стало пять,
Десять, двадцать — уже их нельзя сосчитать,
Сотни здесь собрались — и толпу не сдержать,
И в толпе назревала гроза.
Густав поднял ребенка… Но в этот миг
За углом залаял сигнал:
Из участка полицию вызвал шпик,
К тротуару, урча, подкатил грузовик,
Господин офицер прохрипел: «Что за крик?!
Кто посмел учинить скандал?»
Он спрыгнул на землю. А кругом,
Как на кладбище, мертвая тишь.
Дюжий шуцман диван отшвырнул пинком
И ударил Густава кулаком:
«Ты, я вижу, с полицией не знаком!..»
Но тут заплакал малыш.
Это был щемящий, отчаянный плач,
И недетской звучал он тоской.
Густав сына обнял, шепнул: «Не плачь!»
Офицер стоял, надутый, как мяч.
Но толпа закричала: «Подлец! Палач!
Полицейских долой! До-лой!»
Гнев народный, казалось, рвался на простор,
Лавы пламенней, шире реки.
И, мела белее, стоял майор.
«Прочь с дороги! Я буду стрелять в упор!»
Но не смолк голосов возмущенный хор,
И сжимала толпа кулаки.
Густав Мите шагнул из рядов вперед,
Но грянул тут выстрел вдруг.
Густав Мите упал. И отхлынул народ.
И толпа бежит. И сирена ревет.
И дубинками шуцманы машут. И вот
Пусто-пусто стало вокруг…
Там, на Данцигерштрассе, лежит у столба
Человек. Он навеки умолк.
Вытирает женщина кровь с его лба.
Мокрый ветер ревет и гудит, как труба.
Плачет мальчик… А впрочем, они — голытьба.
Ни к чему их рыданья, и тщетна мольба.
А время бежит, и слепа судьба…
Государство исполнило долг.
Бык просит словаПеревод Л. Гинзбурга
Любезные слушатели, позвольте и мне
Обратиться к собранию с краткой речью.
Считаю бестактным я — в нашей стране
Подчеркивать классовые противоречья.
Я не приверженец новых мод
И новым не доверяю фразам.
Я — старогерманский рогатый скот
И сохранил свой нехитрый разум.
Вы проповедуете всерьез
Убою оказывать сопротивленье.
Мне кажется, надо смотреть на вопрос
Не с этой низменной точки зренья.
Ведь бык и мясник испокон веков
В содружестве жили, отчизне полезном.
Мясник существует, чтоб резать быков,
А бык существует, чтоб быть зарезанным.
И если мясник развернет свой стяг,
Должны мы, быки, умирать без страха,
Само провиденье решило так,
И надо спокойно идти на плаху.
А тот, кто кричит: «Убийство! Разбой!»
И речь мою считает обманом,
Тот, видно, забыл, что сегодня убой
Стал действительно очень гуманным.
У цивилизованных мясников
Теперь имеется «оглушитель».
Чего не делают для быков?
А мне говорят, что мясник — мучитель!
Нет, мы добровольно полезем на штык!
Меня не смутят ни смех ваш, ни злоба,
Затем что я старой закалки бык
И мясникам своим верен до гроба!
Имперский поэтПеревод Л. Гинзбурга
В архив сдан Гете, не в почете Шиллер,
Лауреатства Манны лишены.
Зато вчера безвестный Ганс Душилер
Достиг невероятной вышины,
Назначенный «певцом родной страны».
В его стихах грохочет шаг парада.
Грамматикой он их не запятнал.
Ганс интеллектом сроду не страдал.
Как Вессель, он строчит бандитирады.
В них — кровь и пламя, в них звенит металл.
Не знает Ганс, что значат муки слова, —
Слова он в книге фюрера найдет.
К чему сидеть все ночи напролет?
Два пруссаизма вставлены толково —
И вот стихотворение готово.
Он пишет кровью. (Кровь, согласно штата,
От «государства» получает он.)
Гремит строка, взрываясь, как граната.
Он ловко достигает результата,
Сварив рагу из пушек и знамен.
В былые, трижды проклятые дни
Канальи, что в редакциях сидели,
Душилера печатать не хотели,
И возвращали гению они
Его проникновенные изделья.
А ну попробуй откажи теперь,
Когда особым фюрерским декретом
Имперским он провозглашен поэтом!
Его отныне новой мерой мерь!
И проникает он в любую дверь.
Ведь никому погибнуть неохота —
Печатают! Невиданный тираж!
И Ганс Душилер входит в дикий раж.
Пропахнув запахом мужского пота,
Его стихи шагают, как пехота.
Там, на Парнасе, прозябает лира.
Душилеру властями отдана,
Свой прежний тон утратила она.
Ах, будь ты первым стихотворцем мира —
Что толку в том? Перед тобой — стена.
Но Ганс Душилер — тот себе живет,
На холм священный взгромоздясь умело.
И лира, что когда-то пела,
Теперь в руках его ревет.
Сидит Душилер, струны рвет.
Душилер знает свое дело!
Сон немецкого солдатаПеревод И. Снеговой
Я видел сон, страшней всех прежних снов, —
Я был убит на линии огня.
Не помню, как меня швырнули в ров,
Как трупы навалили на меня.
Земля сырая на лицо легла.
И тишина могильная за ней.
И умер я, но мысль моя была
Отчетливей, чем раньше, и ясней.
Так я лежал и думал много дней.
Но вдруг шаги услышал над собой,
Услышал песню, звонкий смех детей…
О, белый свет! О, полдень голубой!
И голос над собой услышал я:
«Вот здесь фашисты спят в сырой могиле.
Они несли смерть в дальние края
И полземли в пустыню превратили».
И кровь в лицо мне бросилась в тот миг.
И захотел я крикнуть людям в дали:
«Я невиновен, я боялся их.
Они меня вас убивать послали».
От ужаса вскочил я. День вставал.
Кивали мертвецы на смертной тризне.
Я от собачьей смерти в плен бежал,
Сюда — навстречу новой, честной жизни.
Долг писателяПеревод Л. Гинзбурга
Третьему съезду немецких писателей
Вдумчиво вчитайтесь в слово это.
В нем загадок отвлеченных нет.
Мир и счастье строит стих поэта,
Если долг свой осознал поэт.
Если он, великой цели ради,
Сможет с пьедестала ложь столкнуть
И, в лицо бесстрашно правде глядя,
Озарит к победе трудный путь.
Он поэт! Он силой слова может
Заговор банкротов обличить —
Тех, кто сеет хаос, мир тревожит,
Чтоб в капкан народы залучить!
Это он — писатель — ныне призван
Труд воспеть, который мы ведем,
Всех подняв на стройку новой жизни
Жарким поэтическим огнем!
Это он — поэт, певец свободы,
Должен стать глашатаем страны,
Возвестить решение народа
Драться против смерти и войны!
Да! Молчанье было бы изменой!
Хочешь мира — бойню заклейми!
В этом — долг твой, высший и священный,
Перед всеми честными людьми!
Луис ФюрнбергПеревод Л. Гинзбурга
22 июня 1941 года
Поэт, говори!
Великая битва настала.
В цветущую родину счастья
вломилась шальная орда!
Сегодня молчанье преступно!
Сквозь гул орудийного шквала
пусть слышится голос поэта,
как праведный голос суда!..
Запад раздавлен: пепел и дым.
Черная смерть прокружилась над ним.
Гордость столетий — столицы столиц
в щебень размолоты, рухнули ниц.
Взорваны храмы и замки старинные,
разорены галереи картинные,
втоптаны в землю созданья веков…
Хрип умирающих стариков,
мертвых детей искаженные лики
и матерей исступленные крики —
все это в сердце запечатлено;
сдавлено болью и горем оно.
Трупы на улицах… Беженки… Беженцы…
Бомбы… Бомбежки… Бомбоубежища… —
хищный, тысячеглавый дракон
здесь утвердил свой преступный закон
и подавил своей черною властью
жизнь и любовь, человечность и счастье…
Север ли, юг ли, пески иль фиорды —
всюду вершатся злодейство и мор:
тысячеглавый и тысячемордый
враг в нас стреляет, стреляет в упор.
Скорбные трупы и скорбные трубы,
пепел и щебень у нас на пути.
И посиневшие, мертвые губы
шепчут молитвы и молят спасти…
Сегодня пусть смолкнут флейты
перед звуками всемирного гимна!
Борцы и поэты,
пусть сталью гремит ваша песня!
Исполним свой долг!
Он безмерно высок!
В это горячее, в это горючее лето
в далекой России решаются судьбы планеты,
и, затаив дыханье,
мир смотрит туда: на Восток.
«Что делать?»
И во мглу эпохи ударил свет,
И разлился он, как река,
И на давний вопрос обрели ответ
И мечты, и дни, и века.
И людей, которых скрутило зло,
Тех, чьи души изгрызла тоска,
Слово Ленина подняло и повело
Сквозь мечты, сквозь дни, сквозь века.
И что делать — отныне узнал любой,
Стали явью мечта и сон,
Слово сделалось делом, а дело — борьбой,
И победой, и славой времен.
Брат безымянныйОтрывки из поэмы
Замерли, смолкли вдруг
шумные бури.
Вот уже лес и луг
тонут в лазури.
Сладко уйти, упасть
в глубь этой сини.
Жажда, мечта и страсть
дремлют отныне.
Вечность спешит помочь,
снять с тебя путы,
тает, уходит прочь
бренность минуты.
Бедной душе несет
сон исцеленье,
и для земли грядет
час избавленья.
Глушь… Синева… Туман…
Боль замирает.
Слышишь: на флейте Пан
где-то играет.
Птица, пчела и жук
тихо запели…
И нарастает звук
виолончели.
Но эта книга жгла сильней огня.
Еще рука ее раскрыть не смела,
а имя — Ленин — прямо на меня
с обложки строгой пристально смотрело.
Впервые имя Ленин встретил я,
одним искусством занятый всецело,
и долго ждал, пока душа моя
раскрыть мне книгу жизни повелела.
Так что за маг околдовал меня,
заполнив разом все мои пробелы?
О, эта книга жгла сильней огня.
Как сердце заглянуть в нее сумело?
Кем вдруг была расколота броня,
которую земное зло надело?
Как я в ночи увидел близость дня
и как завеса с глаз моих слетела?
Каким лучом мой разум осеня,
ко мне явилась радость без предела,
в тот самый миг, когда он спас меня,
земля в предзимней хмури опустела.
Но, зиму наступавшую гоня
и затопив вселенские пределы,
весна победно песнь свою запела
в тот самый день, когда он спас меня.
О, не страшись, когда бурь порыв,
безумствуя, бьет в набат
и виснут тучи, полнеба скрыв…
Ведь все, чем движим ты, все, чем жив,
сильнее их во сто крат!
Не бойся, когда в твой заглянет дом
эпохи кровавый лик,
все взроет, перевернет вверх дном!
Ты, распростившийся с долгим сном,
божественен и велик!
Ты злу неподвластен! Так не страшись!
Ты все одолел наконец.
Мечты и надежды твои сбылись,
солдат человечества и певец!
Не бойся же! Не страшись!
Эрих Арендт
АльбатросПеревод И. Сельвинского
Занимались, угасали зори…
Шел корабль издалека домой.
Тучи плавно опускались в море.
Но везде и всюду надо мной
Крыльев свист я слышал на просторе.
Будто в небо надо мною врос
Друг моих скитаний — альбатрос.
Если море тихо, без усилья
Зеркалом серебряным течет,
Узкие расправленные крылья
К водам направляют свой полет —
Словно свет их парусность несет…
Если же затишье день принес —
Раздраженно кличет альбатрос.
В полдень над зеленым океаном
Круто подымается в зенит
И оттуда свистом ураганным
Мимо судна в волны прозвенит:
Метко бьет он клювищем багряным!
Опытный, бывалый, как матрос,
Рыбу добывает альбатрос.
А когда безумная вода,
Вздыбив океанскую равнину,
Пенит ночь и тучи и когда
Судно низвергается в пучину
И вот-вот исчезнет навсегда, —
В смехе молний, в громыханье гроз
Проскользнет стрелою альбатрос.
С громким криком пролетает птица.
Как горяч и светел этот клик!
Гневный, возмущенный — он велик,
Этот клик из сердца бури мчится,
Это клич восстания пронес
Брат по духу, гордый альбатрос.
В тропиках, в кипящем океане,
В час, когда темнеет все вокруг
И зари багровое пыланье
В черный мрак преобразится вдруг, —
Тень полета слышу в океане:
Пусть и звездам выйти не пришлось,
Но всегда над морем альбатрос.
Так текли медлительно недели.
И однажды показался риф:
В жарком солнце пальмы зеленели,
Рощицы над бухтою шумели…
Мы входили в голубой залив.
А вдали — за пальмы, за утес
Улетал навеки альбатрос.
Годы шли. И только в сновиденье
Изредка мелькнет его полет.
Но когда сгибаются колени
Оттого, что непосилен гнет, —
Гневный зов я слышу в озаренье:
Это кличет сквозь удары гроз
Надо мной, как встарь, мой альбатрос.
ЭлегияПамяти Альберта ЭйнштейнаПеревод В. Куприянова
Мыслитель, прежде
Чем навсегда уйти,
Предупреждая, поднял
Руку… В ответ
Тревожно напряглось пространство.
И смолкло сердце, скрипка,
Искавшая для нас мотив, созвучный
С нерасторжимым миром.
Спадали, как следы прибоя
На берегу истерзанного болью моря,
Тени у рта его. И все же
Так много значил
В уловленном полете темных звезд
Его последний час. В его вселенской
Поэме чисел, таинственная для нас,
Вызревала
Ночь!
Над миром
Неподвижная рука.
Над гладями вселенной
Вихрь! Жизнь и смерть —
О боль! Вдали от сени бога
Развеянные,
Застывают мысли.
Но ты, летящий
Над бездной ночи, вдаль,
От белого виска твоей земли,
От детских недоумений, от деревьев,
От тихой, как трава, луны:
Ты, уходящий,
Среди отдаленных
Светил отыскиваешь
Всем сердцем власть вселенной: мысль.
Прислушайся: молчанье…
Сверхтихая, над миром
Мысль: гибкий напряженный
Мост!
И все же, быть может,
В твоих глубинах страшно, сумрак
Вокруг, ты постигаешь боль
На дряхлом рембрандтовском лике,
И память боли
В твоем зрачке под веком
Прочна, как корень, и темна, как тень?
Век человека — миг… И только брезжат,
Его переживая на дыханье,
Горы, и меркнет все,
Что было человеческим
В его глазах… Раздавлена уже
Его гордыня, как в бурю мотылек.
И только по течению мечты,
Почти как облака, скользят
Твои шаги, и вот
Уже расколота
Носившая тебя
Земная скорлупа.
Сочится кровь, о
Снова и снова кровь!
Скрой, с пепельно-холодным сердцем,
Скрой свои руки! Спрячь
Ко всему причастные,
Умевшие скрывать свои дела:
Руки, за картой карту бросавшие
В пустой игре на обагренный стол,
Чтобы не видеть: там
За ремеслом своим — убийца. Скрой свои руки —
От проклятий, сделай вид, будто ты хочешь спать, и
Смерть пусть скроет
Твое лицо.
И все же,
Где истина? Там
В Бухенвальде, где
Тот, великий любящий
Прислушивался к сердцу, там
Не билась ли надежда? И однажды
Не стала ли она словами? — Выкорчевана
Гора его сердца. О, пепел, стужа —
Не зарастают раны!
И под корой деревьев
Бродит беспалый страх.
О, ночь ночей!
О, тень
На наших сердцах!
Германия, слишком много
Знают твои деревья.
Песнь любвиПеревод Д. Самойлова
Милая, знай: звезда
Женской твоей судьбе
Будет светить и тогда,
Когда стану чужим тебе.
И от былого вновь
Улыбки не расцветут.
Может уйти любовь —
А мы остаемся тут.
Ветер умчит мечты —
Все, чем полны сердца;
Смертны и я, и ты —
Коснись моего лица.
Приходит ночная тень,
Страшит понимание нас —
И стать я обязан тем,
Который молчит сейчас,
Которого скрыла мгла,
Чьи горести не видны;
Ты так далеко ушла,
Мы так разъединены!
В сумрачном свете ты
Мимо меня пройди —
Такими твои черты
Пребудут в моей груди.
Иначе в сердце своем
Этой тоски не снести:
С травами и зверьем
Сгину в конце пути.
КубаПеревод Л. Гинзбурга
Будут говорить про наши дни потомки…
Будут говорить про наши дни потомки:
— Нелегко далось им
все отстроить вновь.
От былого им достались лишь обломки,
щебень городов
да черствый хлеб в котомке,
горечью была отравлена их кровь.
Жизнь их с рельс сошла, —
в раздумье внуки скажут,
поглядев с балконов
вдаль перед собой.
На мосты посмотрят,
на сады укажут
и у самых ног увидят город молодой.
И промолвят:
— Тем, кто заложил фундамент,
было нелегко:
ползли насмешки вслед,
голод их терзал,
но честными руками
строили они,
кладя за камнем камень,
двигались вперед и увидали свет.
Был войной у многих разум затуманен,
грызли их сомненья,
страх тянул их вниз.
Но потом пришла Эпоха Трудовых Соревнований
и эпоха эта означала
жизнь!
Пой на ветру!
Пой на ветру
чисто и звонко:
да оградит в колыбели ребенка
наша единая воля к добру!
Зло осуди!
Новое строя,
свежей, как жизнь, родниковой струею
мир, раскаленный от войн, остуди!
Цвесть? Вымирать?
Рваться ли к высям?
Знайте, во всем от себя мы зависим,
все нам сегодня самим выбирать!
Мрак или свет?
Хлеб или камень?
Затхлость ума или разума пламень?..
В каждом поступке таится ответ.
Слышишь во мраке
вопль Нагасаки,
вопль Хиросимы
невыносимый?
— Мы — пепелища,
наши жилища
сделались пищей
всесветного зла.
О, как позорно,
если повторно
гибель над миром раскинет крыла!
Благодаренье
ясности зренья!..
Ночью ли поздней
иль поутру
славь неослепший
разум окрепший,
силу и молодость!..
Пой на ветру!
Хлеб и вино
Вовеки да здравствуют
хлеб и вино!
Пусть каждому многое
будет дано,
чтоб спать безмятежно,
вставать без печали,
а днем — чтоб, работая,
не подкачали.
И страха народ
чтоб не знал никогда,
стеклянные строя себе
города.
Всем созданным вами
себя награждайте!
Построили город стеклянный?
Въезжайте!
Да. Все для себя:
и ученье, и стройка,
и хлебопеченье,
и варка, и кройка.
Одеться красиво
и досыта есть —
тут не пострадают
ни скромность, ни честь!
Оружье, чтоб мир защищать,
вручено!
Да здравствует мир!
Славьтесь, хлеб и вино!
Да здравствуют хлеб и вино!..
Искусство — зеркало
Искусство — зеркало,
и отразится в нем
все то,
что нынешним у нас зовется днем,
с его заботами,
исканьями,
трудами
и зреющими в нем
грядущими годами.
Мазок на полотне,
слова стихотворений,
волненье скульптора,
певучий взлет смычка —
так сохранят наш день
для сотен поколений
картина,
музыка
и точная строка.
Крестьянская песня
Колышется ветка,
качается сад…
Земля наша — в клетку,
наш край — полосат.
Все, клетчатое, полосатое,
как
матрац и рубаха, штаны и пиджак.
Четыреста лет мы носили такой
лоскутно-пятнистый наряд шутовской.
От плети помещичьей след полосат.
Железные прутья. Тюремный халат.
Жандармская метка горит на спине,
квадратная клетка — в тюремной стене.
Калечат
четыре столетья подряд.
Решетчато-клетчат
немецкий наряд.
Четыре столетья,
четыреста лет —
треххвостою плетью
оставленный след.
Столетья молчанья печальных
могил…
Но вечный молчальник
вдруг заговорил!
Мир мерзости начисто
нами сметен.
Сказало батрачество
юнкерству: — Вон!
Пусть в полосах света,
сердца веселя,
осенняя эта
пестреет земля
и, как от азарта
качаясь, сады
в твой клетчатый фартук
роняют плоды!
Стефан Хермлин
«Аврора»Перевод Г. Ратгауза
Мерзла в ноябрьской стуже
Надежда, но крепла молва,
Снилось солдатам все то же:
Младенец и три волхва.
И курился бальзам аравийский
Над грудами мертвых тел.
Кто не надеялся больше,
Жить этой верой хотел.
С миром придет искупитель.
— Когда же? И сколько лет
Ждать нам еще? —
Туманен
И уклончив ответ.
Грозно хмурились над полями
Тяжкие тучи войны.
Люди, чтобы мира добиться,
Перебить друг друга должны.
Кто-то один взбунтовался.
Его оттащили прочь
И на столбе телеграфном
Вздернули в ту же ночь.
Крестьяне кричали про землю,
Вобравшую пот вековой,
А рабочий в солдатской форме
Спросил: — Завод будет мой?
— Сначала в войне победите, —
Был им ответ. — И тогда…
— Нет! Не хотим, чтобы силу
Копили господа.
Ветер дохнул холодный,
Озарилась ракетами мгла.
Три волхва и младенец — сказка,
Но звезда и вправду взошла.
Они не хотели бойни.
Полки были сыты войной.
Голосовали ногами
И уходили домой.
Белели штыки и шашки
В серебристой лунной пыли.
Люди пели. И на их шапки
Красные звезды взошли.
В эту ночь подул иной ветер; все началось заново.
Окончилась чреда обычных дней и лет.
Ожили старые книги, вестники несказанного,
Тайное стало явным, на непонятное был дан ответ.
Большевики! Измученные и голодные твердили о них снова и снова,
Люди, выросшие в сполохах Севера и сожженные зноем круч:
Костры потухших селений шептали это слово,
Пастухи звезду славили звонко, как горный ключ.
Вспомнились несбывшиеся мечтания мертвых,
Заговорили губы сожженных на кострах,
Столетний кашель узников, на каменном полу простертых,
Очнулись годы, уносившие поражения и страх.
Вся музыка рождалась во имя этой ночи,
Во имя этой ночи возникала любая мысль.
И не было бездомных сердец. Всем покинутым сияли милые очи,
С этой ночью все прошлое обретало смысл.
Алфавит баррикад был отныне незабвенен,
Орудия «Авроры» диктовали новый строй.
Весь мир в ту ночь измерен был одним мерилом: «Ленин»,
«Власть Советам!» — писало Будущее громадною рукой.
Там, где владыкам мира их угрюмый быт был тесен,
Где тлела грустная покорность у холодного гнезда,
Сумерки пронизала волна решений и песен,
Под декретами Совнаркома пламенела звезда,
Дней железная поступь
Застыла, как монумент.
Крейсер, что звался «Зарею»,
Встал на страницы легенд.
Вела крестьян и рабочих
Победа юная в бой.
Волны войны разбивались
О красный берег крутой.
Расцвел сияющим маем
Жесткий кулак Ноября.
ПАРТИЕЙ был управляем
Корабль «МИРОВАЯ ЗАРЯ».
Манифестк штурмующим город СталинградПеревод Л. Гинзбурга
Над вами ночь, вас гложет боль тупая,
Вы, может, завтра превратитесь в прах,
Вот почему я в вашу смерть вступаю,
Чтоб рассказать, о чем молчит ваш страх,
Я стану вашим медленным прозреньем,
Я покажу вам знаки на стене.
И взглянете вы с диким изумленьем
На демонов, бушующих в стране.
Я побываю в каждой вашей думе,
Как эхо смутных стонов и молитв.
Сорвав завесу вашего безумья,
Я вам открою тайну этих битв.
Заставлю вас, вглядевшись в сумрак серый,
Забыть свой дом и песенки невест.
Отныне все измерит новой мерой
Снарядный шквал, грохочущий окрест.
На юный город подняли вы руку —
Вас обманули ваши лжевожди.
Вы мечетесь по огненному кругу.
Да, жребий брошен! Милости не жди!
Помчались смертоносные машины
На город братьев через снег и мглу,
Проламывали стены ваши мины
И обращали улицы в золу.
Горят дома, земли гноятся раны,
Леса и пашни выжжены дотла.
И ненавистью жарко дышат страны,
Где ваша банда черная прошла.
Но в снежном поле, трупами покрытом,
Тот город встал, стряхнув золу и дым,
Чтоб доказать свинцом и динамитом,
Что — все равно! — грядущее за ним.
Он выстоит, он выдержит удары,
А вы сгниете в глине и в снегу.
Вас изведут багровые кошмары
На этом неприступном берегу…
Я вас пугал. Теперь смотрите сами!
Бессильны стоны! Как тут ни кричи,
Под русскими седыми небесами
Немецкой кровью пенятся ручьи.
Всему конец!.. Но есть еще спасенье.
Еще вы братья мне. Найдется путь!
Спешите, искупая преступленье,
Штыки своих винтовок повернуть
На главного зачинщика разбоя,
Виновника бессчетных слез сирот,
Который в пропасть тянет за собою
Обманутый и проданный народ!
Еще вы братья мне! Одной страною
Мы рождены. И я пришел сюда,
Чтоб с вашею безмерною виною
Явиться к вашим судьям в день суда.
Пришел, сломив судьбы неумолимость…
Я жду, о братья! В муках и в крови
Родится ли великая решимость
Из горя, из страданья, из любви?
Баллада о Даме НадеждеПеревод Л. Гинзбурга
Хозяйка сна, подруга эшафота,
Предсмертный хрип, веселая сестра
Голодных толп, наркоз, полудремота,
Сиделка возле смертного одра,
Последний хворост в пламени костра;
Когда сердца дрожат в ознобе страха
(Чадит заря, а на рассвете — плаха),
Тогда деревенеющий язык
Зовет тебя, магическая пряха,
Надежда — королева горемык.
В дремучем мире дьяволов и змей
Ты призрачна, светла и невесома.
Прислушалась ты к жалобе моей:
Двенадцать бьет… Полночная истома…
Я за тобой из города, из дома
В багровую безбрежность побреду.
Прости… Ты знаешь: я попал в беду,
Распят и колесован… В смертный миг
Приди, прильни ко мне… В жару, в бреду…
Надежда — королева горемык.
Ты в жажде — утоление желанья,
Ключ — пред тобой раскроется стена.
Святая смесь предчувствия и знанья.
Убита вера, правда казнена.
Ты ненавидишь, ты любви полна.
Ты, нищенка, гонимая жестоко,
Вдруг вспыхнешь красным заревом с востока,
И будит спящих петушиный крик.
То пропадешь, то вынырнешь до срока,
Надежда — королева горемык.
Тебе мы служим верно, без упрека.
Ты — лед и пламень. Ты горишь высоко.
Ты — прошлое. Ты — будущего лик.
Ручей, в пустыне спрятанный глубоко.
Надежда — королева горемык.
СовременностьПеревод Г. Ратгауза
Слово поэта — о, терпкая горечь бузинного сока,
Голос дня, флейта ночи, ослепительный миг,
Стая загадочных птиц, кружащая в небе высоко,
Тишина и раскат, жажда и быстрый родник…
Ты затмило мне очи. В быстрых волнах токкаты
Я затерян; я гибну в плену неизбежном твоем.
Не разгадано мною, ты пробьешь мои латы,
Ты войдешь в мое сердце своим тяжелым копьем.
Гибну я, гибну, гибну. Вы простить ничего не хотели,
Жжет меня и казнит ваш непрощающий взгляд,
Имя мое твердят шипы в истерзанном теле,
Раны дальних народов, не утихая, горят.
Скрипки грядущего полнят мой слух. И, сумрачно грозен,
Плачет о мертвых гобой, кровь мою леденя.
Города белозданные, лебеди будущих весен!
Хоры убитых! О, сжальтесь, защитите меня!
Георг Маурер
Все нашеПеревод В. Куприянова
Космонавту вновь гиацинтовым видится море греков
и ракушкой мерцающей — мир, породивший Венеру.
Люди вечно рождают людей. И поток красоты, —
род людской стремится в перламутровый космос.
Да, с высот кровь погибших может казаться рубином,
мы целуем его и уносим на пальце,
как талисман на опасные звезды. Лететь нелегко.
Наш полет — это бремя Земли, и жертвенна радость,
и это предсказано в Слове.
Эта битва — битва Геракла со львом,
в круговороте грозы. Мы слышим битву и предкам хвалу воздаем.
Ибо все это наше, все, что смысл дает временам, —
и мы превозносим ушедших, мы их постигаем, как наших,
тех, кто наше возделывал в муках во мраке былого.
И тогда восстававший, видя поток и пылающий шар,
слышал больше, чем шум, различая больше, чем пламя,
полагая, что Бог говорит из него, он не был глупцом,
но поучающим нас, нас, искателей Слова,
чтобы выразить всю нашу суть, чтобы не просто
обитать, низвергнув господ, но и большее слышать,
чем рокот моторов, и чувствовать большее,
чем жар плавильных печей. Ибо все это бремя.
Но полет — вот творящее бремя Земли, в человеке
человека творящее, сына разбуженных масс,
Молодой ГетеПеревод С. Ошерова
Ты, небо, и вы, цветы на лугах просторных,
друг другу свой блеск посылаете вы, но разве ваш блеск
не отсвет любви, горящей в груди у меня?
Вас, ночи, Вселенной вертящийся вихрь не затем ли родил,
чтобы нас — меня и ее — вы укрыли плащом?
А летящий со скал ручей,
вырастающий в реку на уютной равнине, —
разве не так обнимает он сад, где растут за оградой
простые цветы, как я обнимаю ее?
Кто запретит мне неистово повиноваться
закону различья — подобно тому как, вздымая вихри,
дышит в мерцающий зной ледяная гора?
Да, я един со стихией!
Я стужи ищу, как самум,
и тепла, как летящий на юг пассат.
Девушка! Я заставлю твою грудь всколыхнуться:
для этого есть у меня такие слова, каких не слыхала ты в церкви.
Видишь: персик цветет, и вокруг него пчелы роятся;
чувствуешь: ветер весны залетает в твое окно,
покуда ты мечешься под одеялом.
Ты лежишь без сна,
ты на миг ощущаешь себя средоточьем Вселенной,
но напрасно: то боль, то радость тянут тебя —
как растенье вверх из земли — обратно в землю.
Грудь твоя рвется навстречу мне из-под платья, —
удержи, если можешь, огонь, когда рвется из кратера он!
«Тебя Медведиц поступь золотая…»Перевод С. Ошерова
Тебя Медведиц поступь золотая —
Ты чувствуешь — уводит в вышину.
Ты научился слышать тишину
И жить, как дуб, корнями в мир врастая.
Ты ощущаешь: ветер, налетая,
К тебе несет потоков пелену.
Ты зацветаешь, у весны в плену,
С ветвями вишен ветви рук сплетая.
Теперь твой срок пришел. Речным простором
Плыви, как лебедь, белым осиян.
Рождает розы каждый твой изъян.
В твоих ошибках вспыхивает свет.
И звездно-ярко, как слепой поэт,
Ты проникаешь в будущее взором.
«Дай мне в тебя вглядеться…»Перевод А. Парина
Дай мне в тебя вглядеться. Подожди.
Как стая птиц, закончив перелет,
Спустились мысли с облачных высот —
Им нужно время, чтоб в себя прийти.
Вселенной было мало им в пути,
Все, кроме звезд и высоты, — не в счет.
Но явлен мне бровей твоих разлет —
И звезды остаются позади.
Ты — это ты. Могу тебя обнять,
И снова можем мы побыть вдвоем.
И мне легко и радостно опять.
Смеется все внутри, хоть губы сжаты.
Но вижу блики на лице твоем,
И с губ слетают хохота раскаты.
«Ты и пространство слиты, нет границы…»Перевод А. Парина
Ты и пространство слиты, нет границы.
И ум никак вопроса не решит,
Что мне, а что тебе принадлежит
В игре, которая меж нами длится.
Такая слитность к слову «мы» стремится.
Небесный блеск, из тонких нитей свит,
Звучаньем слившихся миров спешит
Излиться радостью на наши лица.
Когда мой взгляд сплетается с твоим,
Родник согласья неостановим,
И изумляет нас его биенье.
Такой любви не знать успокоенья.
Откуда силы мы берем, откуда
Переносить такой избыток чуда?
Вальтер Вомацка (ГДР)
Фрагмент витража.
Иоганнес Бобровский
И.-С. БахПеревод В. Леванского
Городская свирель —
сей муж своенравный, со шпагой,
как с мелодией сентиментальной
(и представьте себе,
человек деловой,
знает цену
и себе и другим),
детской радости полный
там, где плещет волна, там, где время
как живая вода.
Оттого с ним и дружат
и нагой Иордан,
и беременный небом
Евфрат.
Нет, ему не забыть
биенье залива морского
и того, кто незримо
ступал за огнем уходящим,
окликая планеты,
задыхаясь в древней тоске.
И порой, то ли в Кётене,
где блещет придворная музыка,
то ли в Лейпциге
(роскошь бюргеров, великолепье) —
приближается звук,
возникает то самое — вновь.
Под конец
он не слышит уже
ликованья вешнего Троицы
в трубном пении меди
(до которой — 16 футов).
Только юные флейты
бегут перед ним, танцуя,
когда он, утомленный,
нотные бросив тетради,
покидает свой дом старомодный,
чуя ветер летучий, уже
не узнавая земли.
Памятный листокПеревод Е. Витковского
Годы
как паутина,
годы. Паучье время.
Цыгане брели с лошадьми
по глинистым тропам. Старый цыган
шел с кнутом; цыганки
останавливались у калиток,
гадали, держа в ладонях
полные пригоршни счастья.
Потом они исчезли.
За ними пришли душегубы
с каменным взглядом. Как-то раз
старуха, выйдя из тесной каморки,
удивилась — куда пропали цыгане.
Слушай, как дождь шумит
над косогором: идут
те, кто невидимы больше, —
по глинистой древней тропе,
залитой мутной
водой. Ветер в кронах чужбины
колышет пряди черных волос.
ПутникПеревод Г. Ратгауза
Вечером
поет река,
тяжко дышат леса,
исчерчено небо
кричащими птицами. Над
берегом древней тьмы
мерцает звездное пламя.
Я жил, как люди живут.
Мне были открыты ворота
без числа. Если было закрыто,
я смело стучал.
Теперь открыто везде.
И руку тебе подает
зовущий. Входи и не бойся.
Скажи: леса поют,
в вечернем дыханье реки
мчатся рыбы, и небо
дрожит в пламени.
ДонПеревод В. Куприянова
Возникают деревни
из дыма. Над берегом
дали в огне. И в долине
загнан поток, выдыхает он
иней, темная тишь
в погоне за ним.
Бело над стремниной. Нависли
тьмой берега. И кони
восходят по склону. И склоны
над берегами
вдруг обнажают
вдали за полями
древние стены, под юной
луною, под небесами.
Там
див кличет
на верху древа,
облака оглушает, птица,
вся из печали, кличет
над склонами брега,
слушать велит долинам:
«Холм, — говорит, — разверзнись:
выйди, павший, в своих доспехах,
воин, шлем свой надень».
Франц Фюман
НибелунгиПеревод Б. Слуцкого
Уложены штабелем грубым,
что стал их последним ночлегом,
червивые, вшивые трупы
чернели, краснели под снегом.
Гниющая, темная масса,
обкарканная вороньем,
выклевывающим мясо
и снег, что тает на нем.
И где их родные дали?
Там, на краю земли.
Чего они здесь не видали?
Они за князем пошли.
Вожди им сладко пели,
что будет любой награжден,
на Рейне — их колыбели,
и вот их кладбище — Дон.
За ними мосты взорвали,
в полях ни былинки нет,
виселицы с развалинами
прочерчивают их след.
О верности, славе, чести
развеяны ветром слова,
и ничего, кроме мести,
не остается для вас.
Слова, словеса, витийство.
Иссякли запасы лжи.
А ваши дела — убийство,
мучительство, грабежи.
Верны кресту и Валгалле,
вы начинали резню,
а тех, кто с вами шагали,
вы предавали огню.
Огнем опалившие страны,
ныне жертвы воды.
О Нибелунги, тираны,
династия зла и беды!
Вырваны ваши главы
из мифов, преданий, книг.
Убийцы не знают славы.
Люди забудут о них.
Срастаются раны луга,
опять зеленеет лес,
сиренью пахнет округа,
а запах крови исчез.
Народы дышать начинают,
убийцы сгорели дотла,
и гром голосов проклинает
Нибелунгов дела.
Дома из старинных сказокПеревод К. Богатырева
Дома из старинных сказок…
Вот он — дом для голодных,
со стенами из булок
и крышей из пряников,
В окнах — окорока.
Приветливый голос
зовет подойти поближе,
приглашает наесться досыта.
Но что это?..
Жирный дым
выползает из брашен огромных.
Добела накалились колосники,
дверь заскрипела на петлях
только что отворенной клетки. И чей-то
отчаянный крик замирает.
Вот он — дом для невест.
Спешились женихи с горячих коней,
и сердца их бьются в могучем утесе груди,
и они клянутся в вечной любви.
Но что это?..
Женихи омывают
кровавые руки в ручье.
В тачках увозят
горы колец золотых
и роют ямы для бочек —
тяжелых бочек, набитых телами.
А вот он — дом красотой опьяненных,
В прекраснейшем замке земли
поэты хвалу воздают
прекраснейшей из королев,
чью красоту даже зеркало громко поет…
Но что это?..
Охотник приносит блюдо,
на нем горячее сердце дымится.
Он поведал о смерти
крестьянской девушки,
что превзошла красотой королеву.
Дома из старинных сказок.
Но что это?..
Дети на взморьеПеревод Е. Витковского
Взморье — простор для работы,
к работе рвется рука.
Можно строить без счета
из мокрого песка:
мосты, ворота, дороги,
замок, вал крепостной,
горы, холмы, отроги,
а рядом кипит прибой.
Хороша такая забава:
с водою смешать песок,
понастроить слева и справа
много мостов и дорог,
вот и озеро заблестело,
вот колодец, а вот дворец —
играя, ведет свое дело
ребячливый творец.
Но вскоре вода нахлынет,
прорывая дамбы заслон,
и громада горная сгинет,
и замок будет сметен,
с волной уплывает в море
все, что выстроил ты с трудом,
ни следа не останется вскоре
от шедевров на пляже пустом.
Но чудо свершается снова,
созиданию нет конца;
волны ушли — и готовы
трудиться руки творца,
замки, валы, бастионы
возводить с великим трудом,
вновь победит побежденный
на побережье морском.
И ты осознал уже что-то
неизбежное для души,
и снова строить охота,
и будут опять хороши
горы, мосты, ворота,
замок, вал крепостной,
ты зачарован работой,
а рядом кипит прибой.
Пауль Винс
Время мечтатьПеревод Н. Гребельной
Над башнями бронеплатформ
веет ветер мечтаний.
Мечта — безветрие в шторм,
в штиль — зов штормовых скитаний.
Утонет в крови и опять
средь битвы вспорхнет беспечно.
Есть ли время мечтать?
Его нет.
И оно вечно.
МаяковскомуПеревод А. Исаевой
Лилипутов-прохожих песнь, а не лесть —
тебе, великану московскому,
Владимиру Маяковскому.
Жизней тебе — тысяч десять!
Пусть мертвых на дне могилы
холод лижет и гложет —
голоса твоего революционная сила
холодом стать не может.
По рельсам подземным — огней поток;
новых морей на земле рожденье;
дожди; победа над притяженьем —
в ритме твоих строк.
Взора за горы отвага.
Семимильного сердца бой.
Слушай печатанье шага
миллионного за тобой.
И если юным планета
от полюса к полюсу кликнет зов,
раскатится эхом ответа
твое двадцатидвухлетнее: «Я готов!»
Голос городаПеревод Г. Ратгауза
Привет тебе, яростный, хриплый и радостный,
Привет тебе, города голос!
Славлю хлопанье двери и звон открываемых окон,
И песню трамвайного рельса, и речи колес,
И топот, и ропот шагов беспрестанных,
Быстрых, уверенных, четких, растерянных,
И тебя, шум листвы
В крохотном садике
Между двух серых зданий, —
Я славлю. Тебе мой привет!
Славлю смех ребятни, запускающей новый волчок,
Голоса усталых приезжих,
Голоса этих женщин (как они окликают друг друга из окон!)
И негромкий голос врача.
Я слышу приказы, рассказы, случайные фразы,
Голоса твоих улиц и грозных цехов,
Эхо мощных заводов, эхо рыночных сводов…
И тебе,
Счастливый и тихий
В невидимой комнате
Голос влюбленных, —
Тебе мой привет!
Я славлю звон колокольный в час дымного вечера
И ветреным утром — гуденье сирены.
Приливы, отливы толпы и гром демонстраций,
Голоса беспокойные, злые, нестройные, —
И брань, и хвала, и рассказ про людские дела…
И тебе,
Безмолвный, но чистый
Голос младенца
У материнской груди, —
Тебе мой привет.
Привет тебе, яростный, хриплый и радостный,
Привет тебе, города голос!
Тебе, моя жизнь!
Они не спятПеревод Г. Ратгауза
Посвящается посмертным маскам
антифашистов в Альтоне
Они не спят. Конец. Дыханья больше нет.
И молния их глаз ничей покой не тронет.
Ты не услышишь слово этих губ.
Лбов белизна. На ней играет свет.
Такой нездешний, словно их хоронят.
И знай, что облик их суров и скуп.
Он ничего не вымолвит в ответ.
Нужны ли мертвым в их посмертной доле
Твой запоздалый стыд и тяжесть поздней боли?
Их больше нет. Эдгар Андре убит.
Убиты Детмер, Шмидт. Убит товарищ Фите.
Альтона грозная вдали от них шумит.
Хлеб и вино, победа, воздух, свет,
Придите к ним на помощь, разбудите!
Уже нельзя. Обломано крыло.
Твое лишь сердце бьется тяжело
Или молчит. Лишь ты сегодня в силах
Тревожить души в каменных могилах.
Ты здесь один. Им слов не нужно стертых.
Ответь им: кто ты?
Как ты будешь жить?
Ты снова хочешь их похоронить
Или навеки воскресить из мертвых?
ЗапевалаПеревод И. Грицковой
Он был Гансвурст.
На скалах крутолобых
неистовые сальто исполнял,
бил в барабан,
ярился,
заклинал
и словно утопал в глухих чащобах.
Шли толпы через лес,
а трусы вслед кричали:
«Заблудитесь!» — и уходили прочь.
Другие шли вперед
и день и ночь.
И он им пел,
когда они молчали.
И спутники его прозвали
счастливым Гансом,
может, оттого… Прощанье
было горьким для него,
и он порою не скрывал печали.
Гюнтер ДейкеПеревод К. Богатырева
Красные паруса
Пляж — это близь, серебряной волной
и пеной нам слепящая глаза.
А там, под небосвода синевой,
на горизонте рдеют паруса.
И будут так гореть до самой тьмы.
Ведь солнце не зашло еще пока,
и в сны еще не погрузились мы,
и не сгустились в небе облака.
Пусть не страшит нас вязкая коса,
и ветры пусть нам будут нипочем.
На дальнем горизонте паруса
горят для нас спасительным огнем.
В пути
Вид из окна каждодневный —
утром, вечером, днем.
Родина — край задушевный?
Мир — что полузнаком?
Речка — твоя по праву
детства — еще твоя ль?
Твои ли поля и травы
и в дымке тумана даль?
Утренний выводок в луже
и петушиный крик —
это утренней стужей
день трудовой возник.
В нем, словно в рукопожатье,
пространства соединены —
единокровные братья,
части нашей страны.
Эти близи и дали,
деревья и сад за рекой —
мы этот мир создавали
по мерке нашей людской.
Вот он лежит, росистый,
весенней зарей облит —
открытый, цветущий, чистый,
словно девичий лик.
Холмы и леса под лазурью…
Прекрасен наш край родной.
Стоит глаза зажмурить,
чтоб чувствовать — он с тобой.
Он в наших сердцах с рожденья.
От них он неотделим.
И небо каникул весенних
блестит, голубое, над ним.
Но только для нас с тобою,
но только для нас двоих
поляна за нашей тропою
и тихо журчащий родник.
Вскоре примчатся птицы,
покинув на лето юг,
и к пашням своим возвратится,
от спячки очнувшись, плуг.
Но лето вслед за весною
в трудах и заботах летит.
Оно за труды с лихвою
нас отблагодарит.
А осень все злей, все упрямей
срывает листву с кустов.
Но наша родина с нами,
и с нами наша любовь.
Уве Бергер
ФаустПеревод В. Леванского
Ты, жажда знаний, ты меня вела
из кабалы, из быта, где рабы.
А следом гул молвы и гром пальбы,
и горечь одиночества была
усладой мне. И вот забил родник —
природный свет из глубины души.
О, ты возник! Но жажду не туши —
пусть братья ждут — придет мой высший миг.
Меня качало, било и несло.
Нигде ко мне не приходил покой.
И спас меня природный свет людской,
и Дело из Познания росло.
Что выше Дела? Все сгорит дотла —
бессмертны только Знанья и Дела.
Гертруда КольмарПеревод В. Микушевича
В саду вечернем видишь ты: скользнула
твоя мечта, как золотая змейка.
Гонг времени глуша своим дыханьем,
свирель в глубинах ночи пламенеет.
Взревела тьма. Ты, смертница, ты слышишь
и в этом одиночном заключенье,
когда ты загнана сама в себя,
свой шепот напоследок слышишь ты?
Ты слышишь: песнь твою восток запел,
когда Марат, Сен-Жюст и Робеспьер
в крови, в грязи встают, непобедимы,
и с ними ты лицо свое подъемлешь.
Так, попранное, выросло в ночи
все, что тебя сковало, заклеймив
тебя твоей кровопролитной смертью.
К запретному ты потянулась вновь.
Отстаивая грозное равенство,
служанка, ты гостей грядущих кормишь.
В развалинах ты высишься, свирель,
Поникнешь — и тебя задушат когти.
Гюнтер Кунерт
Нас населяющие(Седьмой набросок)Перевод К. Богатырева
Мне нужно новое имя,
ибо я нов.
Вчера со мной говоривший
сегодня меня не узнает.
С каждым днем старясь, я молодею.
Я встал со смертного ложа
иссохшим, разбитым и жалким,
и серые тени смерти
покрыли мое лицо
в ожиданье пайка.
Но аппетит приходит во время еды.
И жизнь начинается в миг, когда пора умирать.
Меня излечила работа.
По совету врача из России
я использовал то, что осталось:
лопату, кайло, мастерок,
остаток ума.
Так я воскрес из собственных развалин.
Причем так прочно, что люди,
по мне проливавшие слезы,
во мне не могут узнать
город, что все еще носит
имя: Берлин.
Незваный гостьПеревод Г. Ратгауза
1
Придвинь ему скамью.
2
Этот гость молчаливый по праву
В горницу нашу вошел.
Это гость из сожженной Варшавы,
Он садится с нами За стол.
3
Дай ему вина.
4
Глаза у него неживые,
Обуты ноги кровавым тряпьем,
На груди следы ножевые
Рассказали всю правду о нем…
5
Что он скажет?
6
Он молчал, словно глубь океана,
Где не слышен яростный шквал.
Поднял голову: он из тумана
Имя свое услыхал.
7
Дверь ему открой.
8
Он ушел, незван и непрошен.
Он потух, как нежданный свет.
На столе давно стынет ужин,
Но охоты ужинать нет.
9
Угощайтесь.
10
И куски они с пеплом ели
И глядели на грубую скамью.
Ведь они еще не умели
Заговаривать совесть свою.
11
Теперь скамью отодвинь.
АнкетаПеревод Г. Ратгауза
1
Где он, твой отчий дом?
Его разбомбили, сровняли с землей; он травою порос.
Там играют дети. У них
Незнакомые лица.
2
Где он, родимый твой край?
Под быстрой волной облаков. Под высокой
Зеленой листвой. Спеют яблоки в наших садах.
Род людской наконец поумнел,
И губители стран и чужих городов
Ошиблись в расчетах — впервые с тех пор,
Как разрушена Троя.
Караваи у нас
Не падают с неба. Зато
И бомбы не падают тоже.
Самобранки-скатерти нет
В моей стране. Но еды и питья
Хватает на всех. Стол накрыт
Под быстрой волной облаков, под листвою зеленой.
3
Ты откуда пришел?
Я пришел на короткий срок
Из утробы земли.
Но вернусь в нее снова.
Так всходит зерно
И зерном возвращается в землю.
Только тогдаПеревод В. Куприянова
Лишь когда ты,
Каменщик,
Скажешь:
Я этот дом построил,
Его не посмеют разрушить —
Только тогда
Ты завершил труд.
Лишь когда ты,
Токарь,
Скажешь:
Я выточил этот ствол,
Его на детей не посмеют направить —
Только тогда
Справедлив твой труд.
Лишь когда ты,
Гражданин,
Скажешь:
Я творец этой страны,
В ней не будет больше униженных и голодных —
Только тогда
Ты
Сделал свое дело.
Гейнц КалауПеревод Л. Гинзбурга
Смысл бытия
По существу бессмысленна природа:
ни снег, ни облака, ни Млечный Путь,
ни жизнь, ни смерть вам сами не откроют
загадку жизни, смысл ее и суть.
Не объяснят вам никакие боги
закон тот мудрый, что безмерно прост,
который неуклонно управляет
движеньем тайным атомов и звезд.
Суть бытия ищите в человеке!
Мысль человека создал человек —
творец всего, что украшает землю
и что на ней останется вовек.
Смысл бытия: стремясь к высокой цели,
прожить достойно на земной звезде,
не строя счастья на чужом несчастье,
не наживаясь на чужой беде.
Предостережение
Они узнали о страшных бесчинствах,
которые творятся
по ту сторону горы:
враг сжигает деревни,
насилует женщин,
убивает мужчин,
бросает в костер младенцев
и угоняет скот…
Вестник
внушал доверье.
Задолго до половодья,
бывало, он сообщал
об уровне воды
в весенних реках
и прочих капризах погоды.
Его принимали радушно,
выслушивали советы,
к тому же не забывали
одарить по заслугам.
Но в этот раз
жито стояло в полях,
погода благоприятствовала уборке.
Зачем вдруг
явился вестник?
Его внимательно выслушали
и наградили…
И все-таки
жито стояло в полях,
и погода была устойчивой,
и в домах готовились
к празднику урожая…
Так, в самый разгар уборки,
к ним ночью
вломился враг.
Лишь трое остались в живых:
те, кто, взяв в руки оружье,
вышли против врага.
Сара Кирш
Легенда о ЛилеПеревод В. Топорова
1
Была ли она хороша неизвестно так как
воспоминанья уцелевших узников
разноречивы уже цвет волос
называют по-разному в картотеке
не сохранилось фотографии она
по-видимому была родом из Польши
2
Летом ходила она босиком и зимой написала
семь писем
3
шесть скатанных в трубочку писем таились
под арестантской одеждой на плацу прилипали
к измученным телам вспоминались во сне доходили
до адресата оставшегося неизвестным он не может
быть свидетелем на процессе
4
седьмое выдали за пайку хлеба
5
Лиля на допросе Лиля в лагере Лиля в бункере
свист бича адресат кто он был говори
молчишь почему знойным летом ведь птицы
поют поперхнувшись дымом
6
некто в черном СС театрал кличка пса из классического
репертуара нашел что
глаза будут откровенней чем губы
7
узники выстроенные в две шеренги дорога
дикая аллея подпиленных деревьев здесь она
должна была пройти и одного выдать
8
в глазах теперь дело вели прикажи закажи беззаботность
мускулам крови ты часто ходила здесь помнишь
каждый камень ты помнишь Лиля
Лиля каждый
9
ее лицо проходило мимо
рассказывали уцелевшие они
дрожали от страха Лиля шла как мертвая
и вот некто в черном чей пес по кличке Гамлет
рычал приказал довольно
10
с той минуты ее не видели
11
а другие рассказывали она улыбалась
пока шла причесывалась пальцами
была сразу же уведена в газовую камеру
и это было больше двадцати лет назад
12
о ней потом говорили долго
13
в шестьдесят пятом году судьи во Франкфурте
занесли в протокол Лиля
фигура мифическая этот
пункт следует из обвинения исключить
14
в письме говорили было написано мы
не выйдем отсюда мы
видели слишком многое
Фолькер Браун
ПреходящееПеревод Б. Слуцкого
Другие придут и скажут про нас: они были честны.
(А это кое-что значит в эпоху заборов и дверных запоров!)
В то время, когда стихи были еще прозой (поэтов мало, работы много!),
они писали ради гонорара и освобождения человечества.
Но как отделывали людей, чурбаны!
Грудную клетку хотели вскрыть гаечным ключом, о, пытка!
Косметика молотом фразы! Любовный шепот на телячье-немецком!
Революция с барабаном ландскнехта!
Разве они не знали о губах,
дрожащих, когда с них срывается новое слово?
Разве не приходилось им биться о новые берега прибоем ритмов?
Ах, вам куда проще: сердцебиение вы слышите просто ухом.
Вашими обычными словами будут городиться огороды стихов.
Ваша революция может быть радостной и планомерной, как общественная игра.
Наши луга покажутся вам лужайками,
а то, что мы зовем бурей, — ленивым ветерком.
Но мы оставляем это себе: быть забытыми завтра!
Потому что вы понесете в себе ветер революции и ветер противоречия:
чтобы из искры возгорелось пламя, ему нужен ветер.
И вы также будете писать ради освобождения человечества и ради вашей же муки:
поскольку она преходяща, и вы будете преходящими.