Александру Тома
Песня жизниПеревод А. Ахматовой
В себя, как раковина в щель,
Вобрало сердце песен много:
Там сельская поет свирель,
Там бурной юности тревога
И зовы грозные войны,
Отваги голос, голос силы,
И там же иногда слышны
Стенанья около могилы.
И, как в волшебных гротах, там,
Где эхо вечное под сводом,
Я песню заново создам,
Давно забытую народом.
Все, что кипит в крови, звеня
(Любовь поет и гнев ярится), —
Лишь голос предков, что меня
Избрал, чтоб к правнукам пробиться.
Бурлит в моей груди весь мир,
Страдает, борется и стонет.
Там эллинских напевы лир.
Раб на триреме выю клонит.
Творит создателя рука,
Христы распятые вздыхают,
И на крылах из тростника
Икары к солнцу улетают.
К моей груди склонись, о друг, —
И слушай, сколько в ней напевов,
Ведь сердцем взрезывает плуг
Тугую землю для посевов.
Ведь сердцем тяжкий молот бьет
В руках невольников завода,
И гром подземный весть несет
О том, что близится свобода.
Бастилии берет оно,
Бросается на баррикады,
Пусть первой пулей сражено, —
Пасть смертью храбрых сердце радо.
И, воскресая каждый час,
«Вперед! — приказывает твердо.—
Ворота в синь руби для нас,
И ты в святыню вступишь гордо».
СкиталецПеревод А. Ахматовой
Когда в твои шатры приходит гость,
Встречай добром: ему дай хлеба, соли,
На раны воду лей, цели от боли,
Но ты его расспрашивать не смей,
Куда идет, явился он отколе.
Зачем тебе о месте слышать том,
Что, верно, скрыли времени туманы,
Где он познал бесчестье и обманы…
Твоим словам не надо растравлять
Делимые твоей водою раны.
И для чего напоминать ему
О призраке какой-то страшной цели.
Он тащится и так уж еле-еле,
Пустыня за плечом, надежды нет
И силы нет в кровоточащем теле.
Так дай же гостю хлеба и воды,
Скиталец он, бездомный и гонимый.
Не спрашивай и лист, летящий мимо,
О ветке, на которой он блистал,
И о судьбе его неотвратимой.
ГлоссыПеревод Д. Самойлова
Идеальное из реального
Прекрасное? Напрасно в вышину
За ним лететь, как за мечтою вздорной.
У лилии учись: из тины черной
Она свою взрастила белизну.
Хорошее или прекрасное?
Не утешайся тем, что ты хорош,
К прекрасному стремись со всею силой,
Как бабочка из куколки бескрылой,
Расти. Ты мал, покуда не растешь!
Высота из глубины
Сосна! Чтоб стать тебе высокой, сильной,
Ты соки пьешь из глубины земной.
Чтоб песнь о жизни распевать весной,
Нисходишь ты корнями в мрак могильный!
Стих
В поэзии не достигаешь дна,
Конец поэмы сходен с водопадом;
Хотя волну и не догонишь взглядом,
Там где-то в глубине поет она.
Хочу
Хочу я на небе солнца иного,
Хочу на земле урожая двойного.
Судьбу свою сами на свете упрочим.
Будь зодчим, рабочим, творцом, кузнецом!
Трус ждет
Трус ждет — и у времени он под пятою.
Ты с веком справляйся, как с глиной крутою.
Дай образ ему, и огонь, и идею —
И с богом сравнишься, под стать Прометею.
Поэт
Ступай, обгоняя свой век, и в пути
Пророческим факелом ярко свети.
Нас тысячи раз бы мираж одолел,
Когда б впереди твой огонь не горел.
К желанным пределам ведет нас сквозь мрак
Тот пламенный факел, твой яркий маяк.
Заклинание
Пусть люди будут глиной, и кровь из сердца влей,
И пусть пыльцою будет пыльца от тополей,
И пусть водою будет вода грядущих рек.
Скажи: «Приди! Приди же, о новый человек!»
И явятся титаны, что обновляют век.
Дух времени
Людей просветленная сила стремится в простор без предела —
Вот времени дух молодой. Ищи же великого дела!
Заржавленный якорь подняв, доверься ты смело пучине.
Колумб, этот подвиг свершить тебе предназначено ныне!
Полет
Мускулов не расслабляй,
Пусть метнет тебе праща.
Дерзкий, вольный, молодой,
Познакомься с высотой.
Полети звездой во тьму,
Стань товарищем тому,
Кто умрет в огне, в дыму.
Гимн 23 августаПеревод М. Зенкевича
День свободы! Сгинул сумрак трудных лет!
Августа день двадцать третий — день побед!
Не напрасно с Волги знак трубой был дан
И ответ свирелью дал ей Карайман!
И ответ свирелью дал ей Карайман!
Армия Советов — щит наш и маяк,
Отступил разбитый варвар-враг,
И в борьбе великой наш родной народ
Трудовое братство, счастье создает!
Трудовое братство, счастье создает!
Сгинуло навеки мрачное «вчера»,
Весь народ — хозяин своего добра,
Тесно мы сомкнули братский фронт труда,
Будет труд почетен и ценим всегда!
Будет труд почетен и ценим всегда!
Палачей кровавых в рудники пошлем,
Но злодеи-змеи ползают тайком.
Из щелей тащи их, каблуком дави!
Нет, мы не позволим мир топить в крови!
Нет, мы не позволим мир топить в крови!
На борьбу зовет нас гордая мечта:
Без хозяев жадных сгинет нищета,
Все народы — братья, каждый дружбе рад,
Все свободны стали, как орлы Карпат!
Все свободны стали, как орлы Карпат!
ВолнениеДва сонетаПеревод Н. Глазкова
Вы знаете ли статую раба,
Буонарроти смелое творенье?
Оковы, словно горькая судьба,
Но вот он разогнет свои колени.
В могучих мышцах сила и борьба,
В мелькнувшем взгляде тяжесть униженья,
И ждешь, что крови бурное волненье
Нам передаст холодная резьба.
Он совершил стремительный прыжок
И вековое рабство превозмог,
Он твердо верит в светлую дорогу.
Он к новым судьбам устремляет взгляд,
Но все еще влекут его назад
Следы цепей, вонзившихся глубоко.
Он глубочайшей верой оживлен.
Как он почувствовал ее волненье?
Иль все рабы готовы к возмущенью
И вспыхнула заря иных времен?
Или к добру один стремится он?
Нет, нет! Разделит он освобожденье
С собратьями. Прекрасно их стремленье!
Их путь тяжелый солнцем освещен!
О братья! С вами я пойду вперед,
И наш союз все цепи разорвет,
В борьбе товарищам не изменяю.
А нынче вся земля — созревший плод,
Который рук умелых только ждет,
Всем нам венец — победа вековая!
Тудор Аргези
ПесняПеревод Н. Стефановича
Я тщетно защищался и выбрался из боя.
Изломано, разбито мое копье стальное.
Меж нами — земли, воды, и нет числа преградам,
Но мы повсюду вместе, и ты со мною рядом.
И по любым дорогам, всегда, во все края
Ты следуешь за мною, о спутница моя!
Когда же мне напиться в пути не удается —
Ты черпаешь мне воду ладонью из колодца.
Или, раскрыв одежды, мечтаешь, может быть,
Меня не из колодца, а грудью напоить.
К источнику склоняешь ты голову свою,
Чтоб вместе пить со мною искристую струю.
Повсюду пребываешь подобно легкой тени,
Тебя лучи разносят и запахи растений.
Полны твоим молчаньем все шорохи, все звуки,
Они в молитвах, в бурях, в словах любви и муки.
Меж нашими скорбями потеряна граница.
Ты в том, что умирает, и в том, что вновь родится.
Далекой оставаясь, ты — рядом, ты — со мной…
О вечная невеста, — тебе не стать женой!
ДакскоеПеревод С. Шервинского
Смотрю на хрупкий глиняный сосуд…
Здесь трех тысячелетий был приют,
Которым противопоставил
Ты обжиг свой, — и каждый век оставил
Внутри тебя, храним твоим покоем,
Частицы тонкой пыли, слой за слоем.
Все возрасты веков сберег сосуд.
Мгновенья будут жить, века — умрут.
Ты полон тайны. Горлышко с надломом.
Ты долго спал под тучным черноземом.
Не сыщешь и костей руки счастливой,
Тебя покрывшей редкостной поливой.
Он глину мял — и родилась амфора.
А где же мастер? Нет и горсти сора.
Все станем почвой, жирной иль сухой…
Ты жив, он — нет. Таков удел людской.
Кровавым, потным ногтем он слегка
Вцарапал все же контуры цветка
В твое бедро, обвел тебя каемкой.
Вдохнул он чувство в горло глины ломкой.
Ты — можешь быть, он — бытия лишен,
Одним надрезом ногтя воскрешен!
Не одному всевышнему служи ты,
Как ширь пустынь, иль звезды, иль луна.
И людям ты принадлежишь сполна.
Пусть руки мастера забыты,
Твой тронуть стан ладонь моя вольна.
Тебя поставил на руку гончар
И стукнул пальцем, — гулко на удар
Ответил ты. И ныне звучно пенье
Пустынных недр, как в первый миг рожденья.
Кувшин из глины с мыслью пополам,
Он — голос дал тебе, я — слово дам.
ПерекрестокПеревод А. Ахматовой
Как средь лиственных факелов летом,
Солнце пусть на душе пробудится,
И пронзит меня праздничным светом,
И качнет в колыбели, как птицу.
Пусть роса увлажнит мои травы,
Миром их умастит благовонным,
Аромат его чистый на славу
Пусть омоет их ветром влюбленным.
Дождь, разрушил я плоть мою — землю,
Что из зерен пробилась сквозь землю.
Ель, сомкни поскорей свои корни —
Пусть не будет счастливее братства.
Пусть не будет смолы чудотворней
Смол тепла моего и богатства.
Не щадите меня. Я без страха,
Я спокойно пойду к вам в неволю.
Мотылек, ты сотки мне рубаху.
Скрой от лунных лучей меня, поле.
Что со мною? О, долго ль еще мне
Через реки и горы влачиться?
Нет. Мое существо все огромней,
Дайте срок — и оно возродится.
Вечерняя песняПеревод А. Ахматовой
Как на флейте и на скрипке людям я играл, бывало,
Чтобы жизнь со мной мирилась и меня не забывала.
И свирелью первой стебель был пшеницы рыжеватой,
Плыли свадебные песни над просторами земли.
Но однажды в волнах речек, в наводнения раскатах
Песнь заглохла, чтоб я слышал, как летели журавли.
Каждый вечер я томился пенья страстною тревогой,
Преклонив свои колени, очи к звездам возводил,
В униженье и печали у вселенной, как у бога,
Новых песен, новых звуков, полный трепета, просил.
Руки к небу воздевая, на колени встав покорно,
Я молился (так, наверно, втайне молится скала),
Чтобы песнь ко мне вернулась, чтобы снова ночью черной
В сны мои она проникла и всегда со мной была.
И за это мне, мальчонке, целовали руки деды,
Что от струн я отрываю, словно празднуя победу.
И меня за это часто хороводы окружали,
Словно волны, что играют под лучами маяка.
И меня в долинах звонких парни стройные венчали
И лавровыми венками, и листвою дубняка.
О, когда б вечерней дойне жить подольше в этом мире!
О, когда бы новым струнам вечно рокотать в эфире!
О чем грустить?Перевод А. Ахматовой
В прекрасной осени печали нету места…
Мой домик как букет, что в храм несет невеста.
В окне — листва плюща, соцветия глициний,
И днем в мое окно с небесной мирной сини
Шлет солнце дробный свет — он здесь гостит подолгу,
С предмета на предмет скользящий втихомолку,
И в бликах теневых дрожит легко и зыбко
Венчанья иль крестин невинная улыбка.
О чем грустить, когда сквозь этот свет безмолвный,
Как лодка, жизнь моя скользит легко и ровно?
Я вижу кипы книг, столь близких мне и милых.
И новой жизни цвет могучий на могилах.
Я вижу, как с ветвей лист за листом слетает,
Их серебрит луна, а иней разъедает.
Когда же голуби спускаются на крышу,
Я голоса любви в их воркованье слышу.
Со мною сонмы звезд — весь небосвод поныне
Раскинут наверху, как яркий хвост павлиний.
И одиночества тоска со мной, усталым,
Неслышно рядом спит, накрывшись покрывалом,
И шепчет мне она в разрывах сна мгновенных:
«Ты все еще со мной? Ты здесь? Ты в тех же стенах?»
К чему стыдиться мне, и ей к чему стыдиться,
Что ото всех других она со мной таится?
О чем же мне грустить? О том ли, что из глины
Звучаньем скрипок я не обжигал кувшины?
А дранкой крытый дом, мой дом, с букетом схожий,
Близ Тротуша стоит. О чем грустить? И все же…
Потерянные листьяПеревод А. Ахматовой
Уж полстолетья ты тревожишь неустанно
Чернила и слова, перо томишь в руках,
И все ж, как и тогда, победы нет желанной:
Они всегда с тобой — сомнение и страх.
И для тебя опять как тягостная мука
Страница белая и вид строки твоей,
И первого в душе опять боишься звука,
И буквы для тебя опять всего страшней.
Когда же вновь листки исписаны тобою,
Они уже летят поверх озерных вод,
Летят из сада прочь, как листья под грозою,
Так что и персик сам их проглядел уход.
И в каждом слове ты вновь чуешь содроганье,
Сомненье горькое чернит твои мечты,
Живешь ты, как во сне, в своих воспоминаньях.
Кто диктовал тебе — уже не знаешь ты.
Неизвестному поэтуПеревод А. Ахматовой
Возводишь ты алтарь, что был в твоих мечтах.
Не призрачен ли он? Не разлетится ль в прах?
В тот миг, как тормошить ты души словом стал,
Навеки клятвой той судьбу свою связал.
Велишь ты звездам петь, людей возносишь ввысь,
Тщеславье позабудь и дара не страшись.
Нельзя шутить с огнем, коль стал писать стихи:
Пусть много в книге слов — не меньше шелухи.
Им красок новизну и свежесть подари,
По-новому они заблещут изнутри.
Проклятье над тобой век будет нависать.
Пока строитель ты, все волен выбирать.
Но чтоб алтарь стоял у бездны на краю,
В фундамент заложи свой дух и жизнь свою.
Доброе утро, весна!Перевод А. Ахматовой
Весна! Ты с моею родимой страною
Встречаешься, будто с сестрицей-весною.
Ты — юная вечно, она — молодеет,
В своих перекрестках зеленых свежеет.
Погодою тихой, безмолвным приветом
Встречает тебя, озаренная светом,
Встречает тебя по-иному, чем прежде, —
В почти паутинной, тончайшей одежде,
Расшитой колосьями, маком снотворным,
Расшитой плющом молодым и проворным,
В душистых цветах, в васильковых узорах
Встречает тебя на зеленых просторах…
У ней на плече для сестры ненаглядной
Кувшин с ключевою водою прохладной.
Она угощает сестру дорогую
Водицей, что сладостнее поцелуя.
Минувшие годы тебя здесь поили
Слезами и кровью, отравой бессилья.
Был мечен твой памятный путь не цветами —
Он мечен могилами был и крестами.
Весна вечно юная, дай же навечно
Сестре своей руку в день встречи сердечной.
В преддверье надежды, в канун возрожденья
Встречаетесь вы — две весны, два цветенья.
Грядущим поколениямПеревод Д. Самойлова
А дружба остается, когда ты сам уже исчез,
и нет тебя, но, исчезая, ты начал вдруг расти, как лес.
Не упусти же часа,
чтобы от праха твоего земля не отреклася.
Пусть из того, чем ты владел — будь это речь иль камень, —
останется хоть уголек, когда погаснет пламень.
Искусство! Я, дружа с тобой, испытывал мученья.
Ну что же, не щадить певца — твое предназначенье.
И потому, искусство, в любом хорошем деле
твоя душа и имя себя запечатлели.
И в память дел подобных
пусть люди помянут тебя в своих молитвах добрых.
Ведь без святого рвенья, и жалости, и пыла
ты б доброй памяти людской себе не заслужило.
Но если твой огонь обманно был зажжен,
то все равно погаснуть должен он.
Джордже БаковияПеревод Ю. Кожевникова
Пастель
Осенние стоны
Из глуби земли…
Летят, исчезая
Вдали, журавли.
Дождь сеет и сеет
Над шляхом пустым…
Лишь выйди, задушит
На улице дым.
На поле спускаясь,
Вороны кружат;
Коровы в загоне
Протяжно мычат.
Бубенчиков хриплых
Печален призыв…
Совсем уже поздно,
А я еще жив…
Слякоть
И зиму и осень
Мешая в насмешку,
Снег валит и валит
С дождем вперемежку.
Спускаются сумерки,
Грязны и голы;
Больные детишки
Плетутся из школы.
Средь стен отсыревших
Продрогнув, застыли
Мы с думой невольно
О спящих в могиле.
И зиму и осень
Мешая в насмешку,
Снег валит и валит
С дождем вперемежку.
Весенние нервы
Опять пора весны…
Сиреневые блики как будто на картине,
И нового поэта стихи стоят в витрине.
Далеко звуки вальса над городом слышны.
Весна — все расцветает надеждой и мечтой.
Повсюду пробужденье, идет весна, звеня,
Все — только свет и солнце.
Украдкою глядит в фабричное оконце
Работница худая на синий облик дня.
Весна — опять цветенье тоски моей больной…
Вот и земля проснулась, вновь силою играя,
Вновь за крестьянским плугом змеится борозда,
Но вновь все будет так же, как было и всегда,
Теорией пребудет, как прежде, жизнь иная.
Когда ж раздастся песня весны совсем иной?!
Серенада рабочего
С тоской по новым временам
Чудовищем кажусь я вам.
Меня понять вам просто лень…
Но он придет, мой грозный день.
Буржуй, в виденьях золотых
Почил, не ведая конца.
Воздвиг я стены для дворца,
Там легче мне разрушить их.
Топор подымет голос свой,
И будут им оглушены, —
Кто гимны пел любви гнилой,
Кто был любовником луны.
В сон бесконечный погружен,
Ты спи, буржуй самовлюбленный,
Доисторический дракон,
Слегка рассудком позлащенный.
Ты милосердье не зови.
Я возмущенье призываю.
Для жертв, утопленных в крови,
Я песнь последнюю слагаю.
Я к солнцу устремлюсь вперед
Крутым путем аэроплана…
Ты спи… На голову тирана
Грозой обрушится восход.
К весне
Со стрех капель… Больших времен
Доходит рокот отдаленный,
Хоть на мгновенье улыбнись
— Вставай, проклятьем заклейменный!
Раскрылась даль… ползет ледник,
Гоним весною непреклонной…
С цветами, с песней к небесам
— Вставай, проклятьем заклейменный!
Арминден
Гигантский силуэт —
Там город в клубах пара.
Сирени горький аромат,
Как шмель, гудит гитара.
Веселье праздничного дня —
Обычай наш народный…
Стремится в рощи и поля
Рабочий люд свободный.
Марин Герасим (Румыния)
Жительницы лесной местности.
Захария Станку
Песнь моему сынуПеревод Н. Павлович
Жизнь свою сделай деяньем, только деяньем сделай!
Позже устами, что нынче вишне подобны спелой,
Громко требуй свободы для бедняков угнетенных,
Требуй прав для рабочих, горькой судьбой опаленных.
Десятилетняя нынче рука, что решает задачи,
Позже пусть меч подымет, в грозной борьбе закаленный.
Чтобы народ крестьянский, наш народ непреклонный,
Завоевал победу в будущей битве горячей.
Созрели хлебаПеревод К. Ковальджи
Нет, уже не хочу я с тобой унестись на Луну.
Уже ни с кем не хочу унестись я, ни с кем.
Не боюсь пустоты меж Землей и Луной,
Не боюсь лунных скал, и камней,
И праха, покрывшего их.
Уже ничего не боюсь, ничего.
Наступит пора, когда скорбно душа
Полетит среди звезд.
Наступит пора — и забудет душа,
Позабудет, забудет,
Что была она связана с горстью земли,
Все забудет, забудет душа.
Созрели хлеба. И колосья тяжелые
Поклонились ветрам. Но уже на заре
Косовица начнется, и нивы
Мягко будут уложены наземь,
Все они мягко улягутся наземь.
Нет, уже не хочу я с тобой унестись на Луну.
Прижмись комочком ко мне, помолчи и поплачь,
Разгорается лето. И солнце
Прокаляет и воздух и лес.
Лето в разгаре. Тысячу лет
Ты жила и мечтала бок о бок со мной
Голубым огоньком у огня голубого.
Я долго тебя целовал. Целовал.
И любил всем суровым моим существом.
Ты смеялась, и плакала, и молчала рядом со мной.
Ты дрожала и рядом со мною спала.
И когда погрузилась в глубокий сон,
Целовал я твой сон и сны, что приснились во сне,
И явные слезы, и тайные слезы твои.
Ты проснулась в ознобе испуга, сказала:
«Спилось мне, что тебя
Кто-то бил стальным кулаком по губам,
С корнем вырвал язык
И глаза твои выколол…»
Нет, уже не хочу я с тобой унестись на Луну.
Лето в разгаре. Созрели хлеба.
Косовица идет, молотьба,
Лето в зените. И хлеб наш созрел.
Тысячу лет я любил тебя, тысячу лет.
Прижмись комочком ко мне, дрожи и молчи.
Сны остались всего только снами.
Нет, уже не хочу я с тобой унестись на Луну,
Уже ни с кем унестись не хочу, ни с кем.
Лето в разгаре. Созрели хлеба.
Пойдем со мноюПеревод Е. Аксельрод
Пойдем со мною на край земли,
Может, он все-таки существует…
Там мы увидим золотую пшеницу:
На каждом стебле — тысяча колосьев,
В каждом колосе тысяча зерен.
Пойдем со мною на край земли,
Может, он все-таки существует…
Там мы увидим голубой виноград:
На каждой лозе тысяча гроздьев,
В каждой грозди тысяча ягод,
В каждой ягоде тысяча бочек вина молодого.
Пойдем со мною на край земли,
Может, он все-таки существует…
Там мы увидим исполинские леса:
Леса тополей, чьи макушки вонзаются в небо,
Леса дубов, могучие корни которых
Впиваются в сердце планеты.
Там мы найдем мою печальную любовь,
Там мы найдем мою пылкую любовь —
Найдем ее в сочной траве, напоенной солнцем,
Или увидим ее на облаке белом…
Пойдем со мною на край земли,
Может, он все-таки существует.
Перед окнами дождь… Перевод Юнны Мориц
Не грусти у меня перед окнами, дождик,
Я наслушался всласть и с лихвой,
Как, в листву завернувшись, бежишь, не споткнувшись,
Босиком вдоль по слякоти с клеклой травой.
Не свети у меня перед окнами, месяц,
Я воспел тебя всласть и с лихвой.
Вот — как дерну за чубчик и стащу, мой голубчик,
Вниз, — чтоб ты не висел над моей головой.
Скрипке, скрипке подобна, пленительной скрипке,
Та, в которую молча влюблен.
И хоть крепко грустится, я хотел бы родиться
Дважды, трижды и жизней прожить миллион.
Пью вино этой страсти, вино этой грусти,
Пью до капли последней во рту.
Ставни неба ночного спасут меня снова,
Коль тоске на свету предпочту темноту.
Дождь слезами в окне обливается. Месяц
Заливается смехом вовсю.
Слышу волю живую в том, что я существую
И пришел среди смертных тратить долю свою.
Воспоминания, самые первые… Перевод К. Ковальджи
Я старею, но помню горечь
материнского молока…
Висели клочьями над шелковицей
рваные серые облака.
Костлявые псы ко мне принюхивались,
ветер сыпал в глаза песком.
Все люди, которых я видел,
ходили босиком.
Огонь был крылат, но не летал,
в очаге метались алые звери.
День и ночь входили в дом,
даже если не открывали им двери.
Я боялся холода. Он кусался
по ночам, когда дурная погода.
Мне было обидно, что солнце
не прибито посреди небосвода.
Моя звездаПеревод Л. Беринского
Моя звезда всегда была красна,
Ей красной быть вовеки и надежно,
Покуда звезды светят и луна
Летит, уже неся следы подошвы.
Она бессмертна, красная звезда,
Не прикоснется смерть к ее знаменам,
И небо к нам приблизится, когда
Его засеем ирисом зеленым.
Михай Бенюк
Яблоня у дорогиПеревод М. Петровых
Я вырос яблоней — не за оградой,
А близ дороги, чтобы стать отрадой
Прохожему. Не заходя в сады,
Ты можешь обрывать мои плоды,
И благодарности я не приемлю,
Благодари одну лишь эту землю,
Будь навсегда признателен стране,
Что стала матерью тебе и мне.
Когда земля цветет порой весенней,
Я сердцем чувствую мое цветенье,
Священный летний впитывая зной,
Сгибаю ветви я к земле родной, —
В немом поклоне выскажу пред нею
Все, что сказать словами не умею.
Когда ж плоды созреют к сентябрю,
Я радуюсь, что людям их дарю.
Когда листву развеет ветер грубый —
Укутаюсь тяжелой снежной шубой,
Вопьюсь корнями в глубину земли,
Чтоб их бураны вырвать не могли.
Так я живу, плодов моих не пряча,
И что ни год — мой урожай богаче.
Я на ветвях люблю качать детей,
Чьи галстуки моих плодов красней,
Я девушек люблю, — их смех веселый,
Когда сбирают яблоки в подолы,
А то кладут за пазуху тайком,
Бродя под яблонею босиком.
Я помнить не хочу о тех, что камни
В листву мою швыряли, но близка мне
Людская нежность, — не забуду дня,
Как двое целовались близ меня,
И, в шляпу вдев гвоздику, распевая,
Счастливый шел он вдаль… О, жизнь живая!
Я вырос яблоней, — не за оградой,
А близ дороги, чтобы стать отрадой
Прохожему. Не заходя в сады,
Ты можешь обрывать мои плоды.
И благодарности я не приемлю,
Благодари одну лишь эту землю,
Будь навсегда признателен стране,
Что стала матерью тебе и мне.
Кровь сердца моегоПеревод Е. Аксельрод
Любой предмет, фантазии созданье,
Любая книга, творчества горенье,
Смерть черная и светлое рожденье
Живую радость мне приносят иль страданье,
Бросают на меня иль сумрачную тень,
Иль отблеск яркий, словно летний день.
Их звон не молкнет у меня в мозгу,
Как треск кузнечиков на солнечном лугу.
Цвета иль формы, пятна или блики,
И чувства мелкие, и мир страстей великих, —
Вы преломляетесь в цветистой звучной гамме.
Будь ваши линии прямыми иль кривыми,
Вы шелестите, как листва под сапогами,
Здесь, за висками этими седыми.
В слова желая облачиться, вы снуете,
Моля и плача, мне покоя не даете.
Одежды новые я шью из старых слов для вас,
Их украшаю блестками, гирляндами из роз,
Рассказываю вам, как кость грызет голодный пес,
Вам на травинке подношу я росяной алмаз,
Но мечетесь вы в голове, кричите бестолково:
«Хотим другого мы, хотим другого!..
Мы тени, но мы жить хотим,
Мы образы, но в мир мы улетим,
Дай только хлынуть нам из головы твоей,
Нам имя дай, нас в плоть одень скорей!
Без крови жизнь в нас теплится едва,
Нас всех пустые заморозили слова,
Нас душит гласных и согласных гам,
Дай крови нам, дай крови, крови нам!»
Теперь ты знаешь, брат мой, отчего
Мой трудный стих — кровь сердца моего!
Христофор КолумбПеревод Ю. Кожевникова
Волн соленых гребни, завитушки,
Им корабль — подобие игрушки,
Не велик он и сколочен хрупко,
Не корабль, а утлая скорлупка,
Каравелла, только каравелла —
И играет с нею пена смело.
— То Колумб, его, — ворчат акулы, —
Жаждою богатства захлестнуло.
— Христофор, — фонтан пускает кит, —
Мнит, что будет рай земной открыт. —
Угрожают пенные валы:
— Погоди, наденут кандалы… —
Дует ветер, парус шевеля,
А Колумбу видится — Земля,
Земля, Земля!
Картина с ЛенинымПеревод Ю. Кожевникова
Венец грядущего на ленинском челе,
Как солнце, заливает мир лучами,
А он высоко, на крутой скале,
И речь его рокочет над морями.
Так представлялось мне давным-давно…
А я как бы стоял в толпе несметной,
Внимал ему и думал лишь одно:
Как спрятаться песчинкой незаметной?
Я чувствовал, что не в минувшем, нет,
В грядущем встреча с Лениным возможна.
Пусть мой в толпе затоптан будет след,
К рассвету путь ведет нас непреложно.
Быть современником ему я не рожден.
Что миру в том, живой я или мертвый, —
Ведь коммунисты сквозь буран времен
Идут — я вижу — ленинской когортой.
Красная виноградная гроздьПеревод Т. Макаровой
Скреби скалу. И ты отыщешь их —
Кристаллы слез, отчаянья, страданья.
Они застыли в вечном ожиданье
Трепещущих от страсти рук твоих.
И ты ищи. Пусть кровь стучит в ушах.
И до кости кремень разрезал руки.
Красна скала от крови и от муки.
И жжет внутри. И труден каждый шаг.
Там, в тверди камня, то, что ищешь ты.
Безмолвствует земля, в себе тая
Тысячелетних слез и бед кристаллы.
Ты их найдешь. Они из темноты
Возникнут виноградной гроздью алой.
Ты не пугайся — это кровь твоя.
В деревьях осениПеревод Юнны Мориц
Уже разгораются плошки
Осенних огней средь ветвей, —
Там рыси глаза или кошки,
Лисы в апельсинной одежке,
Ползущей обнюхать дорожки
Из лисьей каморки своей.
Зерно в плодоносной сорочке
Спускается к лону в земле
И в поисках родственной точки
Стремится сквозь тесто, как в бочке,
А тесто питает росточки
И спящих лелеет во мгле.
Но краскам осенним известно,
Что ветер, суровый стрелок,
В засаде затих повсеместно
И выстрелом целится честно
В листву воспаленного леса,
Чтоб краски вошли в некролог.
Стихом задержи на бумаге
Осенние краски ветвей,
Чтоб чистая сила отваги,
Рожденной от солнца и влаги,
Шумела от жизненной тяги,
Как лес перед смертью своей.
СутьПеревод Юнны Мориц
Мрачны отношенья поэтов с веками,
Секира забвенья висит над стихами.
Хотя удалось, как известно, Гомеру
В живых задержаться на целую эру.
Сгорают созвучья в пожарах забвенья,
И если останется вздох откровенья,
Он станет игрой непонятных словес
Для детства, где вечен к стихам интерес.
Но я бы хотел, чтоб осталась Елена
Такой же прекрасной, как слово велело
(Пусть даже она наставляла рога),
Чтоб древним волненьем была дорога
Потомкам, любить заставляя друг друга, —
Иначе бессмысленна жизни округа.
Когда твои стихи… Перевод М. Алигер
Когда твои стихи, превозмогая боль,
Наколют на груди и на руках матросы,
Как женские тела, сердца или цветы,
И люди станут только удивляться,
Узнав, что кто-то их когда-то написал,
И понесутся песни друг за другом,
Как осенью летят по ветру семена,
Не вспоминая об отцовском древе
И обретая собственные корни
В глубоко взрытых человечьих душах,
На лицах и в глазах цветами расцветая,
Тогда ты можешь наконец уйти,
Затем что стал ты голосом, который
Звучит повсюду, пробуждая Космос:
— Бог Пан живет, живая жизнь живет!
От берега до берегаПеревод Е. Аксельрод
От берега до берега
Через пропасть века
Мы натянули струны своего сердца
И создали новую гитару,
Мы извлекли из нее
Божественные ноты будущего,
В котором пылают зори,
А человек оседлал свою судьбу.
И ныне
Одну звезду с другой
Связывают струны мозга,
И гудят они,
Послушные астронавтам:
Продленные струны
Нашего сердца,
Миллионы струн,
Что трепетали
Под пальцами Маркса,
Звенели
Под шагами Ленина,
Бились в песнях твоих,
Прадед Хория,
И воскресли в твоем непокорном народе,
В нас.
Берег, оставшийся позадиПеревод Т. Макаровой
Твой вечный поиск прошлого напрасен.
Его коварный лабиринт исчез
И серебром твои виски окрасил.
В том лабиринте рос огромный лес.
Он в недрах гор углем воспоминаний
Теперь застыл под серой мглой небес.
Но изредка какое-то звучанье,
Какой-то лик мерещится вдали,
Звук рога, колокольное качанье…
Как будто ты далеко от земли,
И все с кормы глядишь, в былые дали,
И все о тех грустишь, что вдаль ушли…
Бушует ветер. Паруса устали.
И крепкое и горькое вино
Горит в твоем рубиновом бокале.
Виденье, миновавшее давно,
С тех берегов тебя зовет в печали,
Куда тебе вернуться не дано.
Кто это? Женщина? Иль конь крылатый?
На нем летал ты, брезгуя когда-то
Брести тропою иль волною плыть…
… А может, это юность?.. Может быть…
Голос природыПеревод К. Ковальджи
Ты не хвались, мой сын, и не тверди,
Что ты меня оставил позади,
Ты не тверди, не повторяй послушно:
«Природа холодна и равнодушна».
Печальное и злое заблужденье!
Ведь ты мой сын, ведь ты мое творенье,
В твоем порыве мой порыв живет,
И ты мое движение вперед.
Зачем тебе неправый ореол,
Что ты — иной, природу превзошел?
Задам тебе создать я глаз синицы —
Ответишь: «Мы должны еще учиться».
Тревожусь за тебя, мой сын.
Ты разный.
Оружием грозишь в игре опасной.
Неужто ты спалишь свой мир чудесный?
Неужто оборвешь задуманную песню?
Нет! Ты преодолел туманы и глубины,
Ты в Космосе, о жизнь моя, любимый!
Мирон Раду Параскивеску
Ars poeticaПеревод М. Талова
«Из сердца должен вырваться твой стих!» —
Так ты твердишь с упреком постоянно,
И я стараюсь в меру сил моих
Сердец людских целить стихами раны.
Я все стремлюсь к тому, чтобы была
Моя поэзия, как пред зарею
Песнь жаворонка, — радостна, светла
Над только что проснувшейся землею.
Но если равнодушен человек
К тем, кто в работу вкладывает душу,
Хочу, чтобы его, как меч, рассек
Мой стих, который на него обрушу.
ЛенинПеревод Ю. Кожевникова
Пять букв простых, пять четких букв всего
составили фамилию его.
Всего пять букв стоят чредою скромной,
но обнимают целый мир огромный.
Всего пять букв, которые для нас
в пути бессменный компас и сейчас.
Пять букв к нам тянутся из дали млечной
Лучами красными звезды пятиконечной.
Плоды светаПеревод Ю. Кожевникова
Когда в словах запечатлеть хочу я
Весь смысл земли, всю красоту земную,
как обойти веселый, как костер,
пылающий и нежный помидор?
Никто так гордо в мире не сиял,
ни гребень петушиный, ни коралл,
одни лишь только вишня с виноградом
отважатся быть с помидором рядом.
Прекрасный плод, для тружеников плод,
он по подпорком кверху не ползет,
все благородство он внутри скрывает:
в нем соль земли, в нем крови свет играет.
Томит июль жарою безотрадной —
он рот наполнит мякотью прохладной,
а вечером в прозрачной полумгле
горит живою лампой на столе.
Он хлеб и воду заменяет людям;
его ни жарить, ни варить не будем,
ведь силою Антеевой своей
он наделяет, как земля, людей,
такой, каким был с ветки сорван он:
округлый, свежий, солнцем напоен.
Когда же жадный рот к нему прильнет,
то будто бы вино причастья пьет
и через плоть его впивает суть секрета:
ведь сила — это плоть живого света.
Эуджен Жебеляну
Встреча с ХиросимойПеревод П. Железнова
Каору Ясуи
Земля, немая земля.
Немая
земля с опаленною кожей и оголенным станом.
Прости, Хиросима,
прости за неловкий жест,
за шаг, бередящий шрамы и растравляющий раны…
Прости за тревожный взгляд.
Каким бы он добрым ни был, он причиняет боль…
Прости за каждое слово,
что сотрясает воздух
там, где ты ищешь детей,
сонмы бесследно, навеки
пропавших детей твоих…
Могилок
нет и в помине… Вихрь… Вихрь… Вихрь…
Звенят голоса их доныне.
Все тише день ото дня…
В воспоминанье звенят…
Кладбища
нет и в помине… Нет и в помине…
Не знаешь, где слезы пролить…
Ни урны одной, ни одной могилы…
Где твои дети, Хиросима? Где?
Может быть,
в океанской серебристой воде?
Может быть, в синем склепе
бесконечного неба?
Может быть, здесь, в земле,
Под моею стопой?
Я ступаю со страхом
по сожженной земле:
каждая пядь ее
кажется катафалком.
Чудится — под ногами
вопль раздается: «Мама!»
О лучезарный воздух, скрои мне скорее крылья,
Чтобы я мог подняться вверх, как ты, без усилья!
Чтоб не задеть ногою чьей-то горящей раны!
Небо, скрои мне крылья, крылья херувима!..
В ранах, в бессчетных шрамах,
подходит ко мне Хиросима.
Подходит и, тихо склоняясь,
Приглашает меня:
«Входи, мой друг,
погляди,
запомни мои все беды
и миру о них поведай!..»
ЖизньПеревод Л. Лебединской
Человека у нас отняла Тень.
Руки — как сломанные винтовки.
С ним уже Ночь,
хотя с нами — День.
Как же нам, любящим, сильным, ловким,
вернуть его к жизни?
Что отдать?
Чем защитить от холодной тени?
Круг из живых сердец создать
и отгородить от мира забвений?
Мы парим в облаках,
когда нам надо.
Так, может быть, Смерть оторвать от земли?
Закинуть подальше.
Создать преграду.
Чтоб нас ее руки достать не смогли.
Мир измучили горы металла,
того, что на крыльях черных кружится.
Как бы придумать нам для начала
чудо-машину,
машину-птицу?
Как бы придумать ее такую,
с крыльями, сотканными из лазури,
чтобы несла она в душу больную
жизни бессмертной шум и бурю?
Так подойдите —
создайте круг,
круг бесконечной и трепетной жизни.
Разве не видите —
это ваш друг
Тенью
из наших рядов похищен.
XX векПеревод Ю. Кожевникова
О век забывчивый, воспоминаний полный
(воспоминанья — как гигантская стена,
покрытая вуалью звездных роз,
вся изъязвленная невидимой проказой).
Век —
грудь его разбита,
украшена, прострелена насквозь
наградами, которых он достоин,
наградами, что он не заслужил:
тут звезды, взрывы, мятежи, приказы,
блестящие победы и могилы,
и вечно стерегущая опасность.
(Ку-ку! Ку-ку! Ты дашь мне год пожить,
хотя бы день, хотя б одну минуту?..)
О век с разбитой грудью, из которой
при кашле вырываются
лазурь, надежды, волны,
мильоны капель: ласточки, пионы,
закаты, кондиционированный воздух,
некондиционированные порывы,
герольды солнца, астронавты, гимны,
от пут освобожденные слова —
любовь, свобода, человек,
вперед!
О век с разбитой грудью,
я слышу твой надрывный кашель
и голос, но уже иной.
Ты смешиваешь с грязью нас
и в нас плюешь
то громом пушек,
то вероломством рака,
то легкими, сгоревшими в огне,
то пламенем, что легкие сжигает,
то извержением вулканов,
то радиоактивным изверженьем,
то все испепеляющею лавой,
то славою убийц,
то черным завываньем преступленья,
то шепотом агонии предсмертной,
то легкими, которые отняв
у пленников, закованных цепями,
все тем же узникам ты харкаешь в лицо.
О век забывчивый, воспоминаний полный
(воспоминание — гигантская стена,
покрытая вуалью звездных роз,
вся изъязвленная невидимой проказой),
стряхни с себя, низринь
все, что тебе идти вперед мешает.
Я помогу тебе.
Сбрось все, что давит,
сведи с лица все бородавки взрывов,
сбрось шрамов золотистую коросту,
сотри все раны, язвы и проказу,
все сбрось, низринь, но не в цветущий сад,
низринь, но не на «Вечерю» да Винчи,
низринь, но не на детский ужин,
нет, только не на них!
Все, все низринь,
но только не вслепую.
Не будь слепцом!
Мария Бануш
Первая коммунистическая книгаПеревод Арк. Штейнберга
Казался мир прокуренной таверной,
Когда мы родились, а злобный вой
Свирепой первой схватки мировой
Всех возвращал в далекий век пещерный.
О, сколько раз, уткнувшись головой
В подушку, я рыдала над безмерной
Людской бедой, над этой жизнью скверной,
Бездумной, жадной, тусклой, неживой!
Ты помнишь? — Словно луч сверкнул из тьмы.
Мы пили свежий воздух полной чашей
И вышли на свободу из тюрьмы.
И птицы пели: бросьте мир угасший,
Есть лучший мир! — Так написали мы
В партийной, самой первой книге нашей!
ВераПеревод Т. Спендиаровой
Путь пройденный был долог, все сумеречней дали,
Рельефны очертанья, стираются детали.
Я дочь земли и духа, пришла и мне пора
Поярче выбрать искры из пламени костра.
Судьбу, надежду взвесить срок наступил суровый,
Весам неумолимым предоставляю слово:
Ты знал борьбу? Под знаменем в строю,
Когда восстанья ветер кровь горячил твою?
Ты опьянен был ростом стремительного вала,
Иль так любил, как совесть тебе повелевала?
Была ль, как идол, вера твоя зыбка, мертва?
В ответ на стон любимой нашел ли ты слова?
«Мой лавр, цветок мой чистый!» — шептал ей не тогда ли,
Когда ее цветами и славою венчали?
Ты был с ней в час позора? Был скорбью обуян,
Когда она лежала вся черная от ран?
Ты язвы обмывал ей внимательной рукою?
Тебя не отвратили лохмотья, запах гноя?
В те дни «цветок мой чистый» шептал ей все нежней,
Внушая, что вернется былая слава к ней?
Путь пройденный был долог, все сумеречней дали,
Рельефны очертанья, стираются детали.
Я дочь земли и духа, пришла и мне пора
Поярче выбрать искры из пламени костра.
Все проблески в минувшем… Бросаю я на чаши
Весов два тяжких сердца — свое, а рядом ваше.
Бунт в пурпуре и ярость в доспехах, в трудный час
На суд не призываю свидетелями вас.
Зову я, Постоянство, тебя в плаще из тени.
Вот жизнь моя. Стою я перед тобой в смятенье.
СонетПеревод Е. Аксельрод
— Как? Белый стих? Но нет дурнее тона!
— Поверьте, это времени примета!
— Что может быть прекраснее сонета?
— О нет! Рондо — вот слабость Аполлона…
Но спорщиков мудрей природы лоно —
Сменяет зиму грозовое лето.
Нас лань чарует, что не раз воспета,
И вслед слону мы смотрим удивленно.
Игла и долото есть у природы,
И мастерит она, не выбирая,
И формы создает, как ей угодно, —
Тончайший лист, тяжелые породы…
Хвалу и поношенье презирая,
Ты к солнцу, стрекоза, взлети свободно.
ПоэзияПеревод В. Инбер
Будь скупой, о, будь скупой…
Даже перышко и то храни,
в шкатулку его опусти,
рядом с молчаньем, возникшим вчера
в сумерки между другом твоим и тобой,
рядом с пузырьком из-под духов,
где радуга заключена.
Подбери даже камешек, который ты
во дворе своего детства аметистом звала,
даже смятую трубочку вьюнка из изгороди,
сбереги и ее.
Сбереги и странное ощущение
головокружения, полета
холодным и туманным мартовским утром,
когда сосульки каплю за каплей
роняли на грязный тротуар.
Сохрани даже осколок и тень,
И когда многие скажут с жалостью,
сочувственно покачивая головой:
— Видали вы?
Она хранит даже использованный трамвайный билет,
даже осколок и даже перышко, —
тогда ты встряхни своим коробком,
как встряхивала красным фаянсовым сердцем,
купленным на масленицу.
Как таинственно звучало его дзинь-дзинь,
— Пришло время разбить его, — говорила ты себе.
И щеки твои горели.
— Пусть посыплются оттуда никелевые монетки все до одной.
Не оставь себе ничего.
И тогда распрямятся
смятые венчики вьюнков,
и зазвучат их лиловые трубы
громче труб Иерихона.
И глухая непроницаемая стена забвенья рухнет.
Из перышка вновь возникнет ласточка,
для того чтобы рассекать воздух,
чтобы усесться под твоей кровлей.
Аметистовый песок
обретет свой былой блеск.
Сосульки возобновят свою певучую жалобу.
Жалкий использованный трамвайный билет —
даже и тот воскреснет.
Мы будем снова стоять, стройные и серьезные,
в старом-престаром вагоне
с длинными кожаными ремнями,
беспокойно свисающими с потолка,
с трепетными городскими огнями,
мелькающими за темными стеклами,
с запахом дешевого сукна твоего пальто,
увлажненного дождем,
с зеленым сумраком твоих глаз, которого нет нигде,
кроме этого вагона с длинными кожаными ремнями,
беспокойно свисающими с потолка.
ПричастностьПеревод К. Ковальджи
Эй, да, нелегко
быть всадником, быть и разящей десницей,
быть птицей, не знающей в мире границы,
быть желчной сатирой, крылатой балладой,
оливковой ветвью и меткой гранатой,
улыбкою быть — пониманья, прощенья,
надтреснутым выкриком быть — возмущенья,
быть выше мирского, и быть в самой гуще,
погибнув, рождаться с любым из живущих,
быть взглядом, открывшим, что временем скрыто,
быть ногтем, что давит в сердцах паразитов,
быть чистым, светящимся озером горным,
быть в мутных сомненьях исканьем упорным,
быть мудрым под стать летописным заветам,
и быть необузданным дерзким рассветом,
быть магом и феей — придумщицей пылкой,
быть мельничным жерновом, камнедробилкой,
быть нивой покладистой и молчаливой,
быть смерчем, взметнувшимся гневно над нивой,
металлом быть, молотом быть и рабочим,
под бременем времени — времени зодчим.
Вероника Порумбаку
Дрозд Илие ПинтилиеПеревод М. Мировой
Седой ниспадающий пепел…
Темница сотрясена,
Дрожат в ней затворы и петли.
Илие поет у окна.
И вздрагивает Дофтана.
Вливается в сумерки песнь.
«Страна — как открытая рана,
И мы замурованы здесь.
Восстанье бушует, как ветер,
Вскипает, как реки весной,
Замки упадут на рассвете, —
Надейтесь, друзья за стеной!»
Седой, ниспадающий пепел…
Темница сотрясена.
Не дрозд ли видением светлым
Присел на решетку окна?
Илие и гнев и надежды
Крылатому передает.
И птица летит безмятежно,
И кто остановит полет?..
Шли годы, рождались преданья
Над краем восстаний и гроз.
Здесь нет даже целого камня,
К чему возвратился ты, дрозд?
Здесь, слышишь, вой ветра органный.
Кого ты печально зовешь?
Кремнистую шею Дофтаны
Разбила подземная дрожь.
Илие ты ищешь часами?
О чем так грустишь ты один?
Закрыл он глаза под камнями,
Лишь ветер шуршит меж руин.
Ты песнь его спас из темницы.
Как долго скитался ты с ней!
Успела она распуститься
Прекрасным цветком для людей.
С холма, где стояла Дофтана,
Ты видишь — развеялся мрак.
Пой, радость! В рассвете багряном
Багряный колышется флаг.
На стражеПеревод Ю. Кожевникова
Во время Великой Октябрьской социалистической революции,
когда отряды красногвардейцев штурмовали Зимний дворец,
Ленин отдал солдатам приказ охранять сокровища искусства
Среди ружейных залпов, средь грохота стального
Снарядов орудийных, вещавших крах былого,
Среди солдат, погоны с шинелей прочь сорвавших,
Средь выборгских рабочих, оружье в руки взявших,
Когда в жестоких схватках былого с настоящим
При свете беспощадном прожекторов слепящих,
Неистово кромсавших тьму прошлого на части,
Рождался мир, в котором познают люди счастье;
Когда простые люди — рабочие, крестьяне —
В порыве вдохновенном вдруг поднялись сквозь пламя,
Когда матросы, смело взбегая на ступени,
Неся огня частицу, каким горел и Ленин,
Пошли на штурм, —
он, Ленин, провидец гениальный.
Заботился, волнуясь, чтоб пулею случайной
Не повредило мрамор тех статуй и картины,
Что гордо украшали седой дворец старинный.
Мозолистой рукою сжимая ствол винтовки,
С бескрайним удивленьем и робостью неловкой
Пред юным Аполлоном, изваянным когда-то,
Вставали неподвижно суровые солдаты,
Тот мрамор охраняя и нежные узоры
На белизне прозрачной саксонского фарфора.
Вот предо мною будто солдат в папахе рваной,
Он только что из боя, с кровоточащей раной,
Еще покрыты потом черты лица простые,
Рыжеют от махорки усы его седые.
Он штык стальной сжимает рукой своею властной
Перед портретом дамы невиданно прекрасной;
От голых плеч, все в складках, и легких и веселых.
Каскадом льется платье среди колонн тяжелых…
— Вот черт, — бурчит ворчливо, — куда уж лучше, братцы,
С княгинею любою по-свойски рассчитаться,
А то вот стой без дела пред этой самой кралей,
Когда отряд дерется уже в соседнем зале!
Да, скоро нашей станет твоя земля, княгиня!
Чего моргаешь? Я-то мужик простой…
Но ныне
Все путы разорвем мы своими же руками,
От прошлого оставим портрет вот этот в раме,
От подлости от вашей не будет и помину…
Чай, крепостной художник нарисовал картину…
Глядишь, полюбоваться придут жена иль дети!
Какая красота-то случается на свете!
Как видно, неспроста мне задачу дал такую
Сам Ленин… Шутка ль — Ленин сказал…
И вот стою я!
Какие разговоры велись еще солдатом
С княгиней, я не знаю (я не была тогда там),
Но в восхищенном сердце моем навек нетленен
Приказ, в который столько вложил заботы Ленин!
СудьбаПеревод В. Тушновой
Моя судьба — остаться без судьбы,
Моя судьба — нести чужие судьбы,
Я не стекло… Мне взором не судьи,
А друга в души ваши заглянуть бы.
Пускай же вздох мой не затянет гладь
Окошка в мир завесою туманной.
Всего тяжеле не существовать,
И легче легкого быть безымянной.
Есть у меня семья — и нет семьи.
Я зря брожу в саду цветущим летом.
В траву роняет лепестки свои
Любовь моя, завянув пустоцветом.
Любовь моя, всегда я в стороне.
Все отдаю тебе, и все напрасно.
Порою только память шепчет мне:
«Ах, Вероника, радость так прекрасна!»
Хотелось бы мне только одного:
Чтобы могла любимые черты я
Узнать в чертах ребенка своего, —
Но это все одни мечты пустые.
Чужой меня не называйте вы,
Лишь я сама себе чужда по сути.
Моя судьба — остаться без судьбы.
Моя судьба — нести чужие судьбы.
Тибериу Утан
ЛенинПеревод В. Левика
Покажите мне гору,
видную так же далёко:
с севера и до юга,
с запада до востока,
как Человек-Гора
Владимир Ленин.
Покажите мне реку,
так же дающую жизнь земле,
движение гидроцентралям,
так же несущую без конца
энергию, веру и бодрость в сердца,
как Человек-Река
Владимир Ленин.
Спойте мне песню,
которая, все обнимая,
так же звучит на всех языках
от края мира до края,
как Человек-Песня
Владимир Ленин.
Песня ДунаюПеревод С. Поликарпова
Дунай, мое счастье
И горе, —
Дорога, спешащая к морю,
Призыв кораблей белокрылых.
Тебя разлюбить я не в силах.
Легко разметал ты излуки,
Как спящая женщина
Руки,
Как будто бы руки любимой,
На коих я —
Непобедимый —
Разнежась, могу и забыться.
Ты свет мой,
Ты радости птица,
Мечта моя и улыбка,
Ты у страны под мышкой
Ее любимая скрипка.
Дунай мой,
Ты зеркало солнца,
Горнило,
Где слава куется
Народной отваге и силе,
О доблестях наших сказанье,
Дорога людского братанья.
Дунай мой,
Недаром мы ныне
На доброй
Прибрежной равнине
Стремим города в поднебесье,
Как славу тебе
В наших песнях.
Поем,
Чтоб тобой достигалось
Гнездовье орлиное — Галац,
Несите,
Дунайские волны,
Тепло в океанские чаши,
Улыбки сердечные наши,
Как огненные пионы.
ЧерешняПеревод В. Левика
Листвою меня облеки, ветвями,
душистой влажною тенью.
Когда бы ствола твоего я коснулся,
черешня, ты бы запела!
И останавливались бы люди,
внимая струны искрящейся пенью.
Как плод румяный созревшего лета
на нас с тобою похож — погляди!
Осталась молодость в прошлом где-то,
но жизнь у нас еще впереди.
Ты ветви простерла, а я — стремленья.
Наш ствол, поднимайся сквозь даль столетий!
Мы в землю пустили корней разветвленья,
но корни наши — и в воздухе, в свете.
«Расстелило море под луною влажные шелка…»Перевод В. Левика
Расстелило море под луною влажные шелка,
чтоб сухими вновь надеть их на заре и свежий ветер,
отоспавшийся в рыбацкой лодке, выпустить на волю.
Из глубин хрустальных волн, чтоб тебе доставить радость
разноцветные ракушки поднимает… Мы не спим.
А в распахнутые двери, как живое существо,
всё тревожащая влага в блестках света — море, море
нашу комнату и с нею наши души затопляет.
Марице Бунеско (Румыния)
Лодки в Суллне.
Никита Стэнеску
ЮностьПеревод Б. Окуджавы
Ты — победная песня моя.
И когда предо мной возникаешь
Из дождинок ночных,
Я вхожу, улыбаясь,
Изумленный богатством твоим,
Под твои купола…
И коней твоих белых я глажу…
Оседлаю я этих коней,
И сережкой серебряной
К уху подвешу дожди,
Чтобы слышала ты,
Как я еду.
Ты взгляни мне в глаза:
Видишь, как они сини!..
И Коммуны грядущей
Стоят купола предо мной…
И если вдруг с моих губ
Ее светлое имя
Слетает,
Значит — утро настало…
И солнцу
Навстречу
Спешу я.
Не забывайтеПеревод И. Кашежевой
О павшем на войне не забывайте,
пусть будет он среди живых живой,
и место за столом ему порою оставляйте,
как будто бы вернулся он домой.
Ведь, в сущности, все так оно и было:
он совершил немыслимый прыжок
в тот миг, когда война его навек свалила,
он возвратился раньше тех, кто все-таки пришел.
Он сделал все, им путь до точки пройден.
Но жаром жжет его чело война,
которую все мы уже считаем прошлым…
Кропите землю каплями холодного вина!
Не забывайте никогда о павшем,
имя выкликайте, не оставляйте одного.
Тогда прибавится ко всем улыбкам нашим
невидимая,
не убитая,
его.
Поэтическое искусствоПеревод Ю. Кожевникова
Я научил свои слова любви,
Открыл им сердце,
Не успокаивался до тех пор,
Пока их гласные не зазвучали.
Я им деревья показал,
А те, что шелестеть не захотели,
Безжалостно повесил на суках.
Мне было трудно,
Но слова
До самого конца
Должны быть на меня
И мир похожи.
А после
Взял я самого себя,
И в оба берега реки уперся,
И показал им,
Что такое мост.
А после этого я перекинул мост
Между травою и рогами тура,
Меж черною звездою и камнями,
Между висками женщин и мужчин
И сквозь себя погнал по двум потокам
Слова, как поезда или машины.
Пускай они скорей достигнут цели,
Постигнут эти два стремленья мира:
Из самого себя
И в самого себя.
Барельеф с влюбленнымиПеревод Б. Слуцкого
Как на колонны, опершись на миги,
мы снова не равны себе самим
и ничего мы про себя не знаем:
ни где начнем, ни как мы завершим.
Мы снова превратились в барельефы.
Существовать мы только тем должны,
что в мир повернуты, в его пространства
и явно выступаем из стены.
Все вновь сосредоточилось в бровях,
в улыбке, в ласковом ее привете,
в глазах, в протянутой руке,
а прочего как не было на свете.
Прижатые мгновеньем, мы как прежде,
мы снова не равны себе самим,
и ничего мы про себя не знаем —
ни где начнем, ни как мы завершим.
Печальная песня любвиПеревод Б. Слуцкого
Жизнь когда-нибудь в самом деле
окончится для меня.
Трава познает вкус земли.
Моя кровь в самом деле затоскует по сердцу,
покидая его.
Но воздух высок, ты высока,
моя молодость высока.
Приходит время умирать лошадям.
Приходит время устаревать станкам.
Приходит время лить дождям.
Но все женщины выступают, как ты,
и одеваются, как ты.
Приходит большая белая птица,
та, что с неба сметет луну.
Стертый рисунокПеревод Ю. Левитанского
Ты гаснешь где-то в тьме кромешной
стираешься, как след улыбки —
струя блестящая и нежный
ожог улитки.
Ты и в зрачке моем незрима,
и в слове длишься лишь мгновенья —
трава, растущая из дыма,
из сновиденья.
Ты меж ресниц моих, как в чаще,
ты вся — мой выдох напряженный
и тихий стон, водой горчащей
не отраженный.
Ах, тучей черной, словно шторой,
и скрыт, и стерт я, и раздавлен.
Я королевский трон, который
тобой оставлен.
В море плазмыПеревод Ю. Левитанского
В море плазмы
качается птица.
С воздухом разлученная, она отныне
в ином состоянье, в ином движенье,
и в цвете ином — отныне —
совсем иною отныне ей надо быть.
Тяжесть исчезла, также исчезли
паренье и скорость…
Мечется птица, мечется в море плазмы
сущность свою сохранить пытаясь
и очертанья крыла.
Может быть, это уже не пройдет,
не пройдет никогда,
может быть, птица останется в плазме навечно,
и, может быть, мой содрогнувшийся мыслящий мозг
заселен будет вечно
фантастическим этим виденьем.
Старая корчмаПеревод Ю. Левитанского
Пиво черное премерзко и отвратно,
плотный дым под потолком, как мошкара,
на столе непросыхающие пятна,
и какое-то вокруг — позавчера.
Бьют часы, хотя куда тут торопиться,
и святые в ряд выходят из часов.
Крыш костлявых белый цинк и черепица,
двери наглухо закрыты на засов.
Пью, рыгая, каплет пиво то и дело
с бороды моей — напиться не могу…
Ты истлел давно, мой милый, твое тело
стало сочною травою на лугу.
Я хотел бы стать конем, единорогом,
стать кентавром — чтоб, взойдя на бугорок,
богу смерти помолясь, в молчанье строгом
в той траве твоей пастись под вечерок.
ПесняПеревод Ю. Левитанского
От холода в надежду прячусь
и укрываюсь вечно,
как печь — узорами фаянса,
с огнем повенчана.
Не тронь меня руками летом,
не стоит браться —
тебе, откуда этот холод,
не разобраться.
Приди, когда никто не видит,
и гаснет солнце,
когда я слеп — ты свет вечерний
в моем оконце.
У поэта, как и у солдата… Перевод Ю. Кожевникова
У поэта, как и у солдата,
нет личной жизни.
Жизнь личная его
лишь прах и пыль.
Зажав клещами мозговых извилин,
он поднимает чувства муравья,
подносит их к глазам все ближе, ближе,
пока они с глазами не сольются.
Он ухом к брюху пса голодного прильнет
и пасть полуоткрытую все будет нюхать,
пока лицо его и морда пса
едиными не станут.
Во время ужасающей жары
себя обмахивает он крылами птиц,
которых сам вспугнул
и в воздух взмыть заставил.
Не верьте вы поэту,
когда он плачет,
ведь не своими он слезами плачет:
те слезы он исторгнул из вещей
и плачет их слезами.
Поэт, он, как и время,
то медленнее, то быстрее,
то лживее чуть-чуть, то он чуть-чуть правдивей.
Остерегайтесь поэту что-нибудь сказать,
особенно остерегайтесь сказать поэту правду,
но более всего остерегайтесь поведать то,
что чувствовали вы.
Он тут же скажет, что это пережито им самим,
и скажет это он к тому же так,
что вы и сами подтвердите:
да, это он сказал.
Но более всего вас заклинаю:
не трогайте поэта!
Нет, нет, не пробуйте рукой
его касаться!
… Ну если только
рука ваша тонка, как луч,
тогда она пройдет через него.
Иначе рука застрянет в нем
и пальцы ваши он себе присвоит
и сможет хвастать,
что пальцев больше у него, чем есть у вас
и вынудит с собою согласиться,
что да, действительно, их больше у него
Но будет лучше, если
поверите вы мне,
и еще лучше, если
не будете касаться никогда
рукой поэта.
Ведь и не стоит его рукой касаться…
Нет у поэта, как и у солдата,
личной жизни.
Николае ЛабишПеревод Юнны Мориц
Возмужание
Я рожден для того, чтобы нежно любить очертания дня,
Потому что любовь человечна, как наше рожденье.
Я рожден для того, чтобы слезы живые, как искры огня,
Загорались и гасли, подобно росе на растенье.
Я ребенком увидел змею, и орла, и дрозда,
И ягненка, и рысь, уходящую в бор за добычей.
Я любил одинаково всех, потому что тогда
Я не знал, что у каждого свой и закон и обычай.
Но однажды ягненка загрызла голодная рысь,
И однажды змея в золотистой, как солнце, одежде
Укусила меня. И упали три капельки вниз,
Три багровые точки, которых не видел я прежде.
Я не плачу о том. И совсем не жалею о том,
Что немедленно я одарен осторожностью не был,
Что колено разбитое вытер древесным листом
И немедленно вам улыбнулся, о солнце, о небо!
Я не стал бессердечней с годами. Но искренне рад,
Что доверчивый облик любви ограждать научился.
Виноград почернел, я сумел раздавить виноград,
И священный напиток из ягод его получился,
Клюв
Осень скользит над рощами,
Крылья во мгле теряются.
Горы, к земле приросшие,
Меркнут и заостряются.
Несмелая, онемелая
Медлит над нами стая,
Воспоминанье белое
Темным крылом листая.
Я остаюсь у дерева,
Там, где рожок мечты
В небо трубит уверенно,
Если проходишь ты.
Но сумерки все сползаются.
И, ударяясь оземь,
В нас глубоко вонзается
Клювом холодным осень.
Танец
Эта осень меня погрузила в серебряный дым.
Эта осень во мне закружила багровые листья,
Мы танцуем свой медленный танец, кончается день,
И качается тень, и мерцают осенние мысли.
С черной скрипки на зеркало капает черная кровь.
И ни звука, ни ропота. Вот наступило смиренье.
Я прошу об одном, протяни на прощание вновь
Две прозрачных руки уходящего в небо мгновенья.
У тебя безупречны глаза. Под моими — круги.
Мы танцуем свой медленный-медленный танец осенний.
О, печалью какой обозначены эти шаги!
Так печалится ветер, срывающий листья с растений.
На рассвете, наверно, расстанемся молча навек.
Ты увидишь деревья, как будто сквозь толщу стакана.
И на голой земле, опечаленный, как человек,
Будет молча кружиться серебряный стебель тумана.
Ты со мной переступишь в молчанье осенний порог,
Так безмолвно, как я погребал и оплакивал чувство.
Будет ветер трубить над равниной в неистовый рог,
Собирать облака в ледяное, бездонное русло.
Я пойду и шаги погашу в сероватом песке,
И каштаны меня оградят, словно спичку в ладони.
Я уйду, унося, как последнюю пулю в виске,
Угрызения совести, бедной, как трус при погоне.
Знамя
Я видел сверкающий танец
Над кровлей завода, в глуши.
Опасный, диковинный танец
Под небом, где нет ни души.
Я видел, как там пролетали
Шары голубого огня,
И ветер багровое знамя
Сорвал на глазах у меня.
Я видел, по кровле железной
Прошел человек не спеша, —
И молнии вдруг надломились
И вниз полетели, шурша.
Враждебные посвисты ветра,
Дождя перекрестный допрос.
Но шел человек в поднебесье
И знамя за пазухой нес.
Он был не волшебник, я знаю,
А был он из наших парней.
Поэтому красное знамя
В руке его стало красней.
И там, в поднебесье дождливом,
Где ропот, и рокот, и треск,
Упал на лицо человека
Сияния алого блеск.
Враждебные посвисты ветра
И молнии выпад крутой, —
Но знамя над нами, как пламя.
Принес его парень простой.
Смерть косули
Жара. На землю каплет солнце.
И нет ни ветра, ни дождя.
В грязи вернулась из колодца
Моя порожняя бадья.
И над лесами пламя вьется,
Ветвей зеленых не щадя.
А мы с отцом идем по склонам,
Подстерегая диких коз.
Жара. На языке соленом
Витает привкус детских слез.
По камешкам, от солнца сонным,
Ручей проносится вдали.
Наверно, я иду по склонам
Необитаемой земли.
Мы ждем в кустарнике, у самой
Прозрачной, неземной струи.
Сюда придут при звездах самки
И губы освежат свои.
Единый выстрел — кровь из ранки,
Я пить хочу. Звенит источник.
Наверно, жаждой связан я
С тем существом, что этой ночью
Должно погибнуть у ручья,
Хотя законы и обычай
Велят не убивать зверья.
Кровавы сумерки. Алеет
Моя одежда. Вновь и вновь
Мне кажется, что это тлеет
На мне самом чужая кровь.
Мерцают алые соцветья,
Как жертвенник на алтаре.
О лучшая из жертв на свете,
Не приходи! Не верь жаре!
Она пришла и сбоку встала.
Спасайся, господи, скорей!
В ручье вода затрепетала
От этих тоненьких ноздрей.
Она умрет, ей будет больно.
И миф о девушке, — о той,
Косулей ставшей, — вдруг невольно
Воскрес и былью и мечтой.
А лунный луч, далекий, бледный,
На теплый мех стекал звездой.
Минуй чело косули бедной,
И боль, и смерть, — во имя той!
Но загудела даль. Колени
Согнулись, к небу — голова.
И все-таки одно мгновенье
Она была еще жива.
Душа ее легко взлетела
С печальным криком журавля, —
Как будто все осиротело
И пахнет холодом земля.
Покуда не остыло тело, —
Косуля из последних сил
Еще по воздуху летела, —
Рога чернели вместо крыл.
Я вздрогнул. Радостно и бодро
Отец присвистнул: «Мясо есть!
Теперь бы дождичек и вёдро,
Чтоб дух немного перевесть».
Я пью и пью. Звенит источник.
Навеки жаждой связан я
С тем существом, что этой ночью
Упало мертвым у ручья,
Хотя законы и обычай
Велят не убивать зверья.
Но наш закон жесток предельно
И милосердность жестока, —
Моя сестра больна смертельно,
И в доме — хлеба ни куска.
Одной ноздрей ружье дымится.
О, как переменило лес
Одно убийство! Словно птица,
Летит листва наперерез.
А я беру цветок на память,
Стою с серебряным цветком.
А с вертела отец ногтями
Снимает сердца алый ком.
Что сердце? Я хотел бы жить… Я голоден!
О дева —
Косуля, ты меня прости навеки, насовсем.
Спать! Как высок костер и как дремучи древа!
Что думает отец? Я плачу, ем и ем!
Марин Сореску
ШахматыПеревод К. Ковальджи
Я хожу белым днем,
Он отвечает черным днем,
Я наступаю мечтой,
Он берет ее войной.
Он нападает на мои легкие,
И я на год задумываюсь в больнице,
Нахожу блестящую комбинацию
И один черный день снимаю с доски.
Он угрожает мне смертью,
Которая ходит крест-накрест,
А я выставляю книгу щитом
И заставляю смерть отступить.
Я выигрываю у него еще несколько фигур,
Однако, смотри, половина моей жизни
Уже за краем доски.
— Я объявляю тебе шах, и ты сразу скиснешь, —
Говорит он.
— Ничего, — отшучиваюсь я, —
И рокируюсь чувствами.
За моей спиной жена, дети,
Солнце, луна и остальные болельщики
дрожат за каждый мой ход.
Я закуриваю сигарету
И продолжаю партию.
ДвукратноПеревод Б. Слуцкого
Я смотрю на все на свете
Двукратно.
Сначала, чтоб развеселиться,
Потом, чтобы опечалиться.
У деревьев крона листвы
Взрывается хохотом,
Но корни таят
Большую слезу.
Солнце
Молодо в истоке лучей,
Однако они
Вонзаются в ночь.
Мир безупречно захлопнут
Этим переплетом,
Под которым собрано все,
Что я перелюбил
Двукратно.
Вот вещи… Перевод Ю. Левитанского
Вот вещи,
они пополам разрезаны точно:
с одной стороны — сама вещь,
а с другой — ее имя.
Там, меж ними, большое пространство,
где и бегать возможно
и жить.
Вот и ты распадаешься надвое тоже:
ты — с одной стороны,
а с другой — твое имя.
Приходилось тебе ощутить
хоть однажды
во сне,
как на мысли твои
наложились другие какие-то мысли,
а на руки твои
наложились другие какие-то руки?
Кто-то понял тебя на мгновенье
и провел твое имя
сквозь тело твое
с тихим звоном
и с болью —
словно медный язык колокольный
в пустоте колокольной.
ИгрушкиПеревод Ю. Левитанского
Мы, ужасно большие,
мы, не падавшие на льду
с довоенной поры,
ну, а если нечаянно и поскользнулись однажды,
при паденье мы год себе некий сломали
из важнейших один, из негнущихся наших,
из гипса…
Мы, которые взрослые,
чувствуем вдруг временами,
что нам не хватает игрушек.
Все имеем, а все не хватает чего-то —
непременно нужны нам игрушки.
Мы тоскуем по оптимизму,
заключенному в сердце у куклы,
и о парусном судне волшебном,
что плывет одинаково быстро
и по бурным волнам,
и по суше.
На коня деревянного нам бы вскочить,
чтоб он всем своим деревом лихо заржал,
ну а мы бы сказали: «Свези нас туда-то,
или, впрочем, вези нас, куда пожелаешь,
ибо нам все равно,
где свершить свои подвиги
нам предстоит!»
Ох, как нам иногда не хватает игрушек!
Но грустить из-за этого нам невозможно, увы,
и поплакать нельзя
от души,
ножку стула рукой обхватив, —
потому что мы взрослые очень,
и нет никого старше нас,
кто бы мог нас утешить.
АдамПеревод Ю. Левитанского
Невзирая на то, что живет он в раю,
озабочен весьма был Адам и печален,
потому что не знал он,
чего ему тут не хватает.
Тогда бог сотворил ему Еву,
взяв ребро у Адама.
Это чудо Адаму понравилось так,
что он в ту же секунду
стал ощупывать следующее ребро,
ощущая, как сладостно поражены его пальцы
нежной грудью упругой
и прелестью бедер, округлых,
словно контуры нотных значков.
Так явилась пред ним его новая Ева.
В этот миг она красила губы как раз,
перед зеркалом стоя.
«Что поделаешь, жизнь такова!» —
так вздохнул наш Адам
и еще сотворил одну Еву,
и еще, и еще…
Чуть лишь только официальная Ева
отвернется на миг
или мирру и ладан на рынок пойдет покупать —
он опять извлекал себе новую Еву
из межреберного гарема.
Бог заметил
разнузданно наглое творчество это,
и призвал он Адама к себе,
обругал его крепко
и выгнал из рая
за приверженность к сюрреализму.
Я завязал глазаПеревод Ю. Кожевникова
Деревьям завязал глаза
платком зеленым.
— Попробуйте меня найти! — сказал им.
И сразу же меня нашли деревья
под хохот листьев.
Я птицам завязал глаза
платком из тучи.
— Попробуйте меня найти! — сказал им.
И сразу же меня поймали птицы
под звуки песен.
Тоске я завязал глаза
улыбкой.
Тоска на следующий день
меня в любви сыскала.
Я солнцу завязал глаза
ночами,
сказав ему: — Теперь найди попробуй!
— А, вон ты где! — ответило мне солнце. —
Тебе ни за какой погодой
не укрыться.
— Тебе не скрыться! —
так весь мир сказал мне
и чувства все, которым
пытался я завязывать глаза.
Ана Бландиана
Заклинание дождяПеревод К. Ковальджи
Люблю дожди, без памяти ливни люблю,
Бешеный ливень и тихий дождь,
Девичий дождик и по-женски безудержный ливень,
Дождик грибной, и накрап, и осеннюю морось,
Люблю дожди, без памяти ливни люблю,
Люблю кувыркаться в их белой высокой траве,
И нити их рвать, и идти с их былинкой в зубах,
Чтоб, видя меня, хмелели мужчины.
Я знаю, говорить некрасиво:
«Я самая красивая женщина».
Это дурно и, может, неправда,
Но позволь мне, когда начинается дождь,
Лишь когда начинается дождь,
Произнести волшебную формулу:
«Я самая красивая женщина».
Я самая красивая женщина, потому что идут дожди,
Мне сквозная к лицу бахрома в волосах,
Я самая красивая женщина, потому что ветер в лицо
И платьице бьется, отчаявшись спрятать колени.
Я самая красивая женщина, потому что ты
Далеко от меня и я тебя жду,
Я самая красивая женщина, потому что умею ждать.
И ты знаешь, что я тебя жду.
В воздухе веет влюбленностью, свежестью.
Все прохожие ловят запах дождя,
А во время дождя влюбленность мгновенна.
Все прохожие влюблены,
И я тебя жду.
Ты же знаешь —
Люблю я дожди,
Я без памяти ливни люблю,
Бешеный ливень и тихий дождь,
Девичий дождь и по-женски безудержный ливень.
В глубокой тишинеПеревод И. Кашежевой
Мне жаль всех тех, кто учится молчать,
менять легко, как веера, щиты молчанья:
за этими щитами — тишина, калейдоскоп безмолвий,
там скользят немые тени чувств:
презренье, мудрость, унижение, злорадство…
Мне жаль старательных учеников, самозабвенно
затягивающих петлю беззвучья.
Они молчат и кажутся мудрее, лучше,
старше…
Но как им страшно!
Храниться в вакууме и спасаться от кого?
Так под водой, под толщей тишины,
умноженной столь безъязыким эхом,
однажды задохнулась я от звука:
неслышно закрывались створки раковин.
Интимный митингПеревод Р. Казаковой
Я стыжусь каждого мгновения, растраченного в одиночестве,
Каждой слезы, отдаляющей мои глаза от звезд,
Когда белый череп моей комнаты
Наслаивается на мой мозг.
На площади этого шахтерского города
Мои плечи, из массы других вылепленные необратимо,
Стыдятся к строгим погонам зрелости
Вновь приладить крылья из дыма.
Рядом с ними я сильна, я верю в дружбу,
Мой лоб смиренно и радостно склониться готов,
Мой белый лоб, как платочек, которым машут
У окон всех бегущих в будущее поездов.
С трибун, предоставленных каждому, мы смотрим в будущее,
Скрытое в цифрах и песнях, в шифрах, сигналах.
Тревоги чеканят на наших лицах суровые линии,
Как отбойные молотки в неприступных скалах.
Счастье — это митинг, на который я приглашена,
Под огромными знаменами, то очевидными, то скрытыми.
Для меня ты, Партия, — вот эти улыбающиеся шахтеры,
Отрицание одиночества.
РеволюцияПеревод Р. Казаковой
Минута горем скована в сгусток молчания.
Молчал молодой боец над умершим другом,
Странно походя на триумфальную арку,
Согнувшуюся над умершим другом.
Плакали липы, по-отечески роняя листья,
Каждая такая же близкая, как Ленин.
Молодой боец слушал крик улетающих журавлей,
Волнующий, как голос Ленина.
И под красными липами, под полетом журавлей
К лучшему времени, сквозь смерть давящего воздуха,
Как тяжелая триумфальная арка,
Молодой боец понял Революцию и пошел вперед.
Молодой боец — это я.
ГРАНИЦАПеревод Ю. Кожевникова
Ищу начало зла,
Как в детстве я искала дождя границу.
Все силы напрягая, я мчалась,
Чтоб найти то место,
Где, сев на землю,
Я была бы одною половиной под дождем,
Другой под солнцем.
Но дождь всегда кончался раньше,
Чем находила я его предел,
Чем удавалось мне узнать,
Доколе небо чистое простерлось.
Напрасно стала взрослой.
Все силы напрягая,
Я до сих пор бегу и все ищу то место,
Где, сев на землю,
Ощутить могла бы ту линию,
Что отделяет добро от зла.
Глаза лошадиПеревод Ю. Кожевникова
Я — лошади глаза.
Их оградили шоры,
Чтоб мне не спрашивать,
Что за деревья, за цветы
Мне повстречались.
Я вижу лишь дорогу
И изредка порой
Лишь тени облаков,
Их странные рисунки,
Которых я не понимаю.