ит в вестибюле или в лучшем случае вяжет внукам носки.
- Не тетя Маша, а Денисия! - возразил кротко Володя.
- Кто? - спросил Фомин. - Не понял!
- Нашу сторожиху зовут Денисия. Если фамильярно, то тетя Дена, а никак не тетя Маша. Впрочем, ты угадал, она отлично вяжет. Девочкой она служила в этом доме на побегушках. А хозяин этого дома был из староверов, у него в кабинете собраны труды по истории раскола в России. Будет время и охота - погляди, любопытно.
- Для чего?
- Ну, хотя бы для того, чтобы по душам поговорить с тетей Деной. Она у нас держится старой веры.
- Тебе это кажется криминалом.
Киселев расхохотался:
- Фома, ты ничуть не меняешься! Ты все такой же, Фома! Я думал, что из тебя сделали современного сыщика, этакого интеллектуала, который не только владеет приемами дзюдо, но еще и цитирует к месту Лабрюйера, а также разбирается, кто такой Гоген и кто Ван Гог. Но, оказывается, не все в вашем ведомстве такие блестящие эрудиты.
Фомин покраснел и набычился.
- Прошу тебя, перемени тон. Мы с тобой сейчас не на пятачке прогуливаемся. И ты на работе, и я здесь по делу. Я же тебя не называю Киселем.
- Да называй, пожалуйста, как тебе угодно. Хоть Киселем, хоть подследственным.
- Не ощущаю такой потребности! - отрезал Фомин.
- Не хочешь - не надо! - весело согласился бывший одноклассник. И тут же перешел на серьезный тон: - Я собирался тебя спросить, следишь ли ты за современными тенденциями в искусстве. Но это, в общем-то, был вопрос чисто декларативный. Видишь ли, Коля, Вячеслав Павлович Пушков, наш с тобою земляк, при жизни не завоевал большой славы. Думаю, что он за ней и не гонялся. Только однажды ему достался шумный успех. О портрете Таисии Кубриной много говорили и писали. «Девушку в турецкой шали» собирались купить для Третьяковки, но художник наотрез отказался продать эту картину. Пушков не отдал портрета Таисии и ее отцу, хотя тот предлагал большие деньги. Писали туманно о ссоре художника со своим меценатом. Пушков был должен Кубрину немалую сумму.
- И что же потом?
- После революции Кубрины эмигрировали. Долгие годы считалось, что им все-таки удалось прижать Пушкова и они увезли картину с собой. Портрет девушки в турецкой шали считался безвозвратно утраченным для русского искусства. Друзья Пушкова боялись хоть словом напомнить ему об этой работе, чтобы не бередить душу художника. И вот представь себе сенсацию, когда Пушков однажды объявляет, что преподносит все свои картины в дар родному городу и среди них оказывается и портрет, считавшийся пропавшим. Никто и не догадывался столько лет, что «Девушка в турецкой шали» хранилась в чулане у самого художника. Что ты на это скажешь?
Фомин пожал плечами.
- Бывает…
- А я убежден, что за этим скрывается какая-то тайна. - У Киселева отчаянно заблестели глаза. - Моделью художнику послужила девушка со странным характером. В старых газетах я вычитал, что некий критик - тогда он был корифей, а теперь его имя ничего не значит, - так вот этот критик на выставке застыл перед «Девушкой в турецкой шали» и изрек, что именно такой ему представлялась Настасья Филипповна… героиня романа Достоевского «Идиот».
Насчет Достоевского Володя добавил после некоторой паузы, как бы усомнившись, знает ли Фомин, кто такая Настасья Филипповна. Фомин обиделся:
- Как-нибудь без тебя знаем Достоевского.
- Вот и отлично! - не моргнув, продолжал Володя. - Сможешь себе представить нынешнюю ситуацию. Полгода назад заявилась в наши Палестины кинозвезда Элла Гребешкова…
- Гребешкова? - перебил Фомин. - Разве она к нам приезжала?
- Представь себе - да! Но не для встреч со зрителями. Гребешкова получила роль Настасьи Филипповны в многосерийном телефильме. Великий режиссер потребовал, чтобы она немедленно командировалась в Путятин, и никакой халтуры… Найди зал Пушкова, сядь перед портретом девушки в турецкой шали и сиди перед ним до тех пор, пока полностью не постигнешь натуру Настасьи Филипповны. Чуешь, как дело повернулось?
- И что, она долго сидела перед портретом? - заинтересовался Фомин.
- Как же… Иной раз по часу. А потом бежала в наш универмаг. Оказывается, в провинции можно достать кое-какие дефицитные шмутки. В общем, она с пользой провела тут целую неделю. А мы с Ольгой Порфирьевной сделали соответствующие выводы.
- Какие же? - На Фомина раздражающе действовала манера Киселя умничать по любому поводу.
- «Э-э-э», сказали мы с Ольгой Порфирьевной. - Киселев несколько раз с удовольствием проблеял «э-э-э». - Великий режиссер не зря заинтересовался Пушковым. У киношников особый нюх на новые имена.
- Почему новые? - Фомин чувствовал, что терпение его уже на пределе.
- Видишь ли, Фома, в известном смысле Пушков сейчас новое имя. - Володя заговорил с особенной, взлелеянной вескостью. - В общем-то, довольно типичная история, распространенный вариант загробной славы. Не так давно подобный случай произошел с одним молодым драматургом. Он погиб в автомобильной катастрофе, и сразу же оказалось, что он оставил человечеству семь гениальных пьес. Но ведь не за месяц до гибели он их - все семь! - написал. Наверное, лет десять трудился, носил свои пьесы в театры и получал всюду отказ. Почему же при жизни не признавали, а после смерти буря восторгов? Не потому ли, что кто-то умело зажимал талантливого конкурента? Пока он был жив! Ну, а покойник уже никому не мешает. Я готов спорить, что именно те, кто авторитетно отвергал одну за другой все семь пьес, сейчас громче всех кричат о даровании безвременно ушедшего писателя.
- Ну ты даешь! - Фомин усмехнулся. - Слушая тебя, можно подумать, что ты свой человек в театре. Ты сколько раз там был за всю свою жизнь?
Володя вскочил с кресла и снова сел.
- Допустим, меньше десяти раз. И то в областном. Но что это доказывает? Я мог разгадать механику этого преступления - да, преступления! - проверенным дедуктивным методом; ищи того, кому это выгодно.
- Ладно, ладно, не возникай, - заметил Фомин, уверенный, что на этот раз взял верх над Киселем. - Давай дальше про Пушкова. Только не размазывай. Мне ведь надо опросить других работников музея.
- Я буду предельно краток. Когда Пушков привез в Путятин свои полотна, веришь ли - их не хотели брать. И помещения, мол, нет, и негде взять средства, чтобы содержать картинную галерею частного характера. Тогда Ольга Порфирьевна - ей на том свете зачтется! - взяла всю ответственность на себя, хотя наш музей всего лишь краеведческий. Пушков оставил ей свои картины и вернулся в Москву, а через полгода умер от кровоизлияния в мозг. В газетах даже некролога приличного не дали, только сообщение в черной рамочке. Но вот проходит несколько лет, и Пушковым начинают интересоваться. Словно он при жизни был этому помехой. Там статья промелькнет, тут репродукция. За этими первыми камешками - лавина. Нашего Пушкова ставят рядом с Рерихом. И ведь не зря! Он на самом деле рядом. Русский Ренессанс конца девятнадцатого - начала двадцатого века. Пушков, как и Рерих, обратился к традициям древнерусского искусства. Молодые художники называют себя учениками Пушкова… За рубежом тоже начинают шевелиться. На аукционах всплывают полотна, увезенные когда-то из России. Цена на Пушкова так и скачет вверх. Возьми это обстоятельство себе на заметку и запроси по своей линии, сколько долларов могла бы стоить сейчас «Девушка в турецкой шали».
- Ты серьезно? - спросил Фомин, хотя уже понимал, что глупым розыгрышем тут и не пахнет.
- Вполне, - отозвался Володя. - Пушкова украли. И сделали это весьма компетентные люди.
- Так какого же черта! - Фомин стукнул кулаком по столу. - Какого черта вы не позаботились об охране этих картин! Знали, какие у вас тут доллары, и оставались при этой вашей тете Дене.
- Мы запрашивали, сколько раз, - печально оправдывался Киселев. - Но ты же сам только что говорил - музей провинциальный, краеведческий, возможности копеечные. Да что там охрана! Я краски покупаю на свою зарплату. Я ведь хоть и зам по чину, а до сих пор самолично оформляю стенды, пишу таблички, вплоть до «Гасите свет»!
- Н-да-а… - посочувствовал Фомин. - У вас тут, конечно, и ставки мизерные. У тебя, к примеру, сколько «рэ»?
Володя назвал свои «рэ».
- Не разживешься. У тебя ведь мать и сестра. Кстати, как они?
- Мама умерла, сестра в этом году кончает десятый класс. Собирается подавать в Строгановское. Самостоятельная особа. Несмотря на мои запреты, познакомилась с примитивистами!
- С какими примитивистами? - не сразу понял Фомин.
- Да это я их так называю, хотя у них за плечами высшее художественное образование. Трое ребят делают тут халтуру. Они втолковали Таньке, что талант талантом, но нужна еще и подготовка - годик работы с квалифицированным преподавателем. В Путятине такого не найдешь, надо ехать в столицу, а там берут за урок пять рублей… Не по карману нам с Танькой художественное образование.
- Они сами не набивались в преподаватели?
- Для них пятерка не заработок. Примитивисты сейчас в моде, особенно у торгового начальства.
- Ну, а вообще, какое они произвели на тебя впечатление?
- Работящие ребята, вкалывают в новом кафе от зари до зари.
- Твоему начальству они почему-то не понравились.
Володя вздернул тощими плечами:
- Ольга Порфирьевна человек старых вкусов. А с художниками - не только с этими - у нас свои счеты. В музее со времен Кубрина хранятся альбомы с образцами русских и французских ситцев. Эти альбомы с недавних пор стали чаще спрашивать, в моде стиль «ретро». Смотрим - тут листок выдран, там листок. А вроде бы брали приличные люди, художники-дизайнеры. Вырвут узорчик и выдадут где-нибудь на текстильной фабрике за свой творческий поиск. А как уличишь, если образец исчез? Мы теперь альбомы на руки не выдаем. Садись в кабинете директора и листай, а Ольга Порфирьевна сидит и глаз не сводит.
- У тебя с ней хорошие отношения?
Киселев тонко улыбнулся: