Марике двинулась к ней, но я остановил девушку и прошел первым. Увиденное не стало для меня сюрпризом, за исключением одного: американец был еще жив. Он сидел с закрытыми глазами, скрючившись, в фарфоровой ванне, весь залитый кровью. Загустевшей, окислившейся, темной, как хорошие чернила. Череп над левым виском ему проломили, и среди слипшихся, покрытых кровью волос я разглядел белые костяные осколки. Правая кисть с неестественно выгнутыми пальцами свешивалась за край ванны. Он был без сознания, но грудь мерно поднималась и опускалась.
За моей спиной Марике пронзительно закричала и выронила ключи на пол. Я решил, что крик лучше обморока. Повернулся, чтобы выпроводить ее в другую комнату, и тут услышал вой сирены, сменившийся визгом тормозов. Через мгновение вышибли входную дверь, послышался крик: «Полиция», бегущие шаги.
Назовите меня старомодным, но не нравится мне встречаться с полицией на месте преступления, пусть совершенного и не мной. Марике стояла с остекленевшими глазами, дрожала всем телом, но я поступил, как считал необходимым, учитывая сложившиеся обстоятельства.
— Вы пришли одна, — проинструктировал я ее. — Меня здесь не было. Вы пришли сюда, нашли его, и это все, что вам известно. Марике? Вы меня поняли?
Она медленно опустилась на пол, голова упала на грудь, и я не мог гарантировать, что она меня слышала. А убеждаться в этом времени не осталось. Окно в ванной было со сдвижной рамой, я ее поднял, вылез на плоскую крышу. Затем опустил раму, добрался до свеса крыши, спрыгнул на землю и побежал со всех ног.
Глава 6
На следующее утро я встал поздно и начал свой день с распечатки чистовика своего последнего романа. Как только из принтера выползла последняя страница, я сложил все аккуратной стопкой, сцепил эластичной лентой, добавил написанное от руки короткое сопроводительное письмо и положил в конверт из плотной коричневой бумаги. Затем отправился на главпочтамт, заплатил необходимую сумму в евро, гарантирующую доставку в Лондон на следующий день, после чего направился на Центральный вокзал и взял билет, туда и обратно, до Лейдена, ближайшего университетского городка.
Мне требовалась разлука с Амстердамом, пусть и на короткое время, и Лейден как нельзя лучше подходил для этого. Тридцатиминутная поездка на поезде не представлялась чрезмерно утомительной, а потому, купив контейнер с горячим кофе и пачку сигарет, я с радостью уселся у окна на нижнем этаже двухэтажного вагона и стал тупо смотреть на мелькающие за запыленным стеклом задворки жилых домов и административных зданий, которые сменились частными усадьбами и, наконец, шоссе к аэропорту Шипхол. Точно по расписанию поезд прибыл на подземную станцию аэропорта, большинство пассажиров моего купе вышли на платформу и направились к эскалаторам в дальнем ее конце, катя за собой пластиковые чемоданы на колесиках. А я продолжил путешествие под усыпляющий стук колес, изредка затягиваясь дымом.
О том, что я делал в Лейдене, воспоминаний не сохранилось. Ноги, конечно же, несли меня по вымощенным брусчаткой улицам и дорожкам, проложенным вдоль каналов, но мыслями, начисто отрезав все, что в действительности окружало меня, я находился совсем в иной реальности. Такое происходило со мной практически всегда, если я попадал в какую-то серьезную передрягу. Смена обстановки как нельзя лучше помогала упорядочить мысли, причем сама обстановка никакого значения не имела. Я мог оказаться в Африке или Антарктиде, для меня это ничего бы не меняло. Ощущения, что ты — один-одинешенек и никому нет до тебя никакого дела, вполне хватило, чтобы через три часа у меня в голове что-то щелкнуло, и я смог сесть в поезд и вернуться в Амстердам.
А через два дня, за которые не произошло решительно ничего, мне позвонила Виктория, мой литературный агент, чтобы обсудить рукопись, которую я ей отправил по почте.
— Это потрясающе, Чарли, — начала она, и похвалу я воспринял как добрый знак.
— Это не просто слова?
— Разумеется, нет. Один из лучших твоих романов.
— Меня тревожила концовка.
— Тебя всегда тревожит концовка.
— На этот раз особенно.
— А чего ты тревожился? Из-за портфеля? Ты думаешь, кто-нибудь заметит, что он не мог сам по себе попасть в квартиру Николсона?
— Черт! — я хлопнул себя по лбу.
Она выдержала паузу.
— Послушай, это не такая большая проблема.
— Еще какая большая!
— Мы как-нибудь выкрутимся.
— Мне следовало заметить это самому. Что еще? Если я пропустил портфель, значит, пропустил и многое другое.
— Из крупного — ничего. Так, мелочи, они выправляются без труда.
— Ты уверена? Роман, похоже, получился более запутанным, чем я предполагал.
— Запутанность — это хорошо.
— Если только я смогу связать все свободные концы. — Я потянулся за ручкой и блокнотом.
— Ты сможешь. Я знаю. А портфель — это финальная точка.
— Да, конечно, — я нарисовал очертания портфеля на листе блокнота, потом перечеркнул, проткнул ручкой. — Но почему у меня такое ощущение, что обязательно появится новая загвоздка, если я разберусь с этой?
— Может, и появится. Но где бы мы были без загвоздок?
— Ну, не знаю. Попадали бы в списки бестселлеров? Номинировались на престижные премии? Переиздавались?
— Это все будет, Чарли.
— Да, конечно. Как только я смогу перебросить портфель из хранилища вещественных улик полицейского участка в квартиру, не выдав личности убийцы.
— Может, у портфеля появятся колеса?
Я улыбнулся и отбросил ручку.
— Да, а может, в восьмой главе я забыл упомянуть, что Николсон сколотил состояние, изобретя телепортацию.
— Моя идея мне нравится больше.
— Понятное дело.
— В любом случае, — Виктория порадовала меня очередным театральным вздохом, — как Амстердам?
Я вздохнул сам.
— Это же Голландия.
— Знаешь, я согласилась представлять твои интересы как раз потому, что ты умеешь удивительно емко все описать.
— А ты хотела, чтобы я начал рассказывать про тюльпаны, башмаки на деревянной подошве и ветряные мельницы?
— В городе есть ветряные мельницы?
— Несколько я видел.
— И голландцы носят башмаки на деревянной подошве?
— Их покупают туристы. Как только я увижу голландца на велосипеде в башмаках на деревянной подошве, тут же переберусь в другую страну.
— Но пока ты остаешься там?
— В зависимости от обстоятельств.
И вот тут я рассказал ей о моих последних кражах — об американце, обезьянах, барже, квартире, незваном госте, фантастической блондинке и почти-что-трупе, каковым стал американец. Пока я все это излагал, Виктория слушала, практически не прерывая. Эту ее черту я очень ценил. То, что она выслушивала мои рассказы о проблемах, которые возникали после кражи, казалось мне особенно ценным благодаря способности Виктории задавать правильные вопросы в оптимальное для этого время (обычно она делала это, когда мой рассказ заканчивался).
— Так этот американец не умер?
— Пока еще нет, — ответил я. — Утром я позвонил в больницу. Мне сказали, что он в коме.
— Просто взяли и сказали?
— Нет, мне пришлось объяснить, что я — личный доктор господина Майкла Парка.
— И тебе поверили?
— Я говорил с медсестрой. Думаю, она не в курсе заведенного в больницах порядка. А может, мой акцент чем-то помог.
— Гм-м… Подожди, а как ты узнал фамилию американца?
— Из документов, которые нашел в чемодане, — ответил я. — А кроме того, прочитал в газете.
— Ты уже читаешь на голландском?
— Об этом происшествии написали в «Интернешнл геральд трибьюн».
— Ого. Ты думаешь, он — какая-то шишка?
— Не знаю. Возможно. Может, в тот день с новостями было туго, и загадочная история об избиении янки в голландском борделе привлекла внимание редактора.
— Они назвали его дом борделем?
— Да, хотя я бы сказал, что это паршивенькая однокомнатная квартира в достаточно колоритном районе.
— Но доминирующий цвет там — красный.
— Если на то пошло, — я смотрел на дерево за окном, — я обратил внимание, что многие бордели отдают предпочтение белым флуоресцентным лампам. Хотя в почете и ярко-синий цвет.
— Ты проводил специальное исследование?
— Сама говоришь, у меня способность все описывать.
— Ясно. — Я буквально увидел, как она улыбается. — Но вернемся к этим обезьянам. Они еще у тебя?
— Те две, что я украл, — да. Я поискал третью в чемодане американца, но ее там не было.
— Ты думаешь, ее забрали мужчины, которые его избили?
— Логичное предположение.
— А потом они разошлись по домам и обнаружили пропажу принадлежащих им статуэток?
— Полагаю, что да.
Она помолчала, а спросила то, что действительно хотела спросить, хотя в голосе на это не было ни малейшего намека.
— Чарли, как ты думаешь, сколько могут стоить эти статуэтки?
— Понятия не имею. Если бы я увидел их где-нибудь, то счел бы, что ценность у них нулевая.
— Но это не так.
— Получается, что нет. Я хочу сказать: никто не будет так избивать парня из-за пустяка.
— К тому же ты говорил, что его пытали.
— Разве я это говорил?.. А-а, ты про сломанные пальцы. Но я точно не знаю, зачем они это делали.
— Обычно люди применяют пытки, если хотят получить информацию. Если, конечно, они не садисты, но у нас не тот случай — в конце концов они ограничились одной рукой. Что из этого следует? Или американец удовлетворил их любопытство, или они поняли, что он ничего им не скажет.
— Или им помешали. Или их стошнило. Причин можно привести тысячу. Истинную мы никогда не узнаем.
— Да, — голос Виктории поскучнел. — Но, допустим, если он сказал им все, что они хотели знать, мог он назвать твое имя?
— Возможно.
— Или больше, чем возможно?
— Честно? Я так не думаю. Я хочу сказать, у них не было основания задавать вопросы обо мне. Насколько я понимаю, их интересовала третья статуэтка. Они не знали, что американец заказал мне кражу их статуэток в тот же вечер. Как только он сказал им, где третья статуэтка, необходимость задавать какие-либо вопросы отпала.