научному богословию на Западе, вместо традиционного, схоластического богословия. В частности, Эразм в значительной степени подготовил почву для протестантского богословия – и это не только своими изданиями богословских текстов, но также и некоторыми из своих богословских идей, которые потом были восприняты протестантскими богословами (и отвергнуты богословами католическими). Таким образом, Эразм, который все последние годы своей жизни старательно открещивался от всякой солидарности с Реформацией, оказался, наперекор своему желанию, в роли одного из основателей протестантской догматики. В этом случае литературно-научная деятельность Эразма соприкасается положительным образом с реформационным движением. Она соприкасается с последним также и отрицательным образом, именно – поскольку в своих сатирических произведениях Эразм выступает обличителем отрицательных сторон современной ему церковной действительности.
Из его двух крупных сатирических произведений – «Обыденных разговоров» (Colloquia familiaria) и «Похвалы Глупости» (Moriae encomium, sive Stultitae laus), имевших почти одинаковый успех в свое время, я остановлюсь лишь на последнем, которое предлагаю в русском переводе вниманию читающей публики.
«Похвала Глупости» написана была Эразмом, как говорится, между прочим. Если верить заявлению самого автора в его предисловии, обращенном к приятелю Томасу Мору, то сочинение это было им написано от нечего делать, в течение его – конечно, продолжительного при тогдашних способах передвижения – путешествия из Италии в Англию. Во всяком случае Эразм смотрел на это свое сочинение лишь как на литературную безделку. Этой литературной безделке, однако, Эразм обязан своей литературной известностью и своим местом в истории европейской литературы не в меньшей, если не в большей степени, чем своим многотомным ученым трудам, которые, сослужив в свое время службу, давным-давно опочили в захолустьях книгохранилищ, под слоем вековой пыли, в то время как «Похвала Глупости» продолжает до сих пор читаться – пусть сравнительно немногими в подлиннике, но, можно сказать, всеми в переводах, которые имеются на всех европейских языках; тысячи образованных людей продолжают зачитываться этой гениальной шуткой остроумнейшего из ученых и ученейшего из остроумных людей, каких только знает история европейской литературы.
Вряд ли история литературы может указать другое аналогичное литературное произведение, которое могло бы сравняться своим успехом с «Похвалой Глупости». Во всяком случае до появления в свет, несколькими годами позднее, «Писем темных людей» это был первый случай со времени появления печатного станка такого поистине колоссального успеха печатного произведения. Достаточно сказать, что, напечатанная в первый раз в Париже в 1509 г., сатира Эразма выдержала в несколько месяцев до семи изданий; всего же при жизни Эразма в разных местах она была переиздана не менее сорока раз. Полного списка всех изданий этого произведения, как в подлиннике, так и в переводах на новые языки, до сих пор не составлено. В опубликованном в 1893 г. дирекцией университетской библиотеки в Генте предварительном и, следовательно, подлежащем исправлениям и дополнениям списке изданий всех сочинений Эразма насчитывается более двухсот отдельных изданий «Похвалы Глупости» (в подлиннике и в переводах, точная цифра 206).
Этот беспримерный успех объясняется, конечно, многими обстоятельствами, и громкое имя автора, разумеется, сыграло не последнюю роль; но главные причины успеха связаны, несомненно, с самим произведением. Здесь прежде всего надо отметить удачный замысел, вместе с блестящим его выполнением. Эразму пришла очень удачная мысль: взглянуть на окружающую его современную действительность, наконец, на все человечество, на весь мир с точки зрения глупости. Эта точка зрения, исходящая из такого общечеловеческого, присущего «всем временам и народам» свойства, как глупость, дала автору возможность, затрагивая массу животрепещущих вопросов современности, в то же время придать своим наблюдениям над окружающей действительностью характер универсальности и принципиальности – осветить частное и единичное, случайное и временное с точки зрения всеобщего, постоянного, закономерного. Благодаря такой точке зрения автор мог, набрасывая сатирико-юмористические картины современного ему общества, рисовать сатирический портрет всего человечества.
Этот общечеловеческий характер, являясь одной из привлекательных сторон для современного автору читателя, в то же время предохранил его от забвения в будущем. Благодаря ему «Похвала Глупости» заняла место в ряду нестареющих произведений человеческого слова – правда, не из-за художественной красоты формы, а именно вследствие присутствия в нем того общечеловеческого элемента, который делает его понятным и интересным для всякого человека, к какому бы времени, к какой бы нации, к какому бы слою общества он ни принадлежал. Читая сатиру Эразма, иногда невольно забываешь, что она написана четыреста лет тому назад: до такой степени свежо, живо, жизненно и современно подчас то, что встречаешь на каждом шагу в этом произведении, отделенном от нас четырьмя столетиями. Не будь латинский язык препятствием для огромного большинства читающей публики, «Похвала Глупости» продолжала бы, конечно, до сих пор фигурировать в числе ее излюбленных книг. Для человека же, в достаточной степени знакомого с латинским языком, чтение этого произведения в подлиннике составляет и теперь одно из лучших умственных наслаждений.
Кроме удачного замысла, этой своей привлекательностью «Похвала Глупости» обязана не в меньшей степени и блестящему его выполнению. Выполнение подобного замысла требовало, кроме неподдельного и высокопробного остроумия, еще и того, что можно назвать настроением. И то и другое имеется в избытке в гениальной безделке Эразма.
Эразм был действительно одарен редким остроумием, остроумием легким, естественным; оно у него бьет фонтаном, брызжет из каждой строки. По характеру своего остроумия Эразм очень напоминает своего позднейшего преемника по литературной славе, Вольтера.
Наконец, «Похвала Глупости» – это одно из тех сравнительно редких литературных произведений, от которых не пахнет книгой. Читая ее, забываешь о книге и чувствуешь непосредственное умственное соприкосновение с живым человеком, с сангвинической, богато одаренной натурой, мыслящей и вдумчивой, живущей всеми фибрами своего существа, отзывчивой и чуткой ко всему, «что не чуждо человеку». Это и есть то, что можно назвать настроением в литературном произведении. Литературное произведение с настроением можно определить как произведение, которое при чтении менее напоминает книгу, чем живого человека. Чтение такой книги доставляет всегда особенное наслаждение, и в этом в значительной степени разгадка необыкновенного успеха таких произведений, как «Похвала Глупости».
Господствующий тон сатиры Эразма – юмористический, а не саркастический. Смех Эразма проникнут по большей части благодушным юмором, часто тонкой иронией, почти никогда – бичующим сарказмом. «Я стремился, – говорит сам Эразм в своем письме к Томасу Мору, – более забавлять, чем бичевать; я вовсе не думал, по примеру Ювенала, выворачивать вверх дном клоаку человеческих гнусностей и гораздо более старался выставить напоказ смешное, чем отвратительное». Действительно, в сатирике проглядывает не негодующий моралист с наморщенным челом и пессимистическим взглядом на окружающее, а жизнерадостный гуманист, смотрящий на жизнь с оптимистическим благодушием и в отрицательных сторонах последней видящий скорее предлог для того, чтобы от души посмеяться и побалагурить, чем метать перуны и портить себе кровь.
По форме своей «Похвала Глупости» представляет пародию на панегирик – форма, пользовавшаяся большой популярностью в то время, на что есть намек в самом тексте сатиры (где говорится об «охотниках слагать панегирики в честь Бусиридов, Фаларидов, четырехдневных лихорадок, мух, лысин и тому подобных мерзостей»). Оригинальным является лишь то, что панегирик в данном случае произносится не от лица автора-оратора, а влагается в уста самой (олицетворенной) глупости. Эта форма автопанегирика придает, конечно, еще более живости и пикантности этой остроумной пародии.
Павел Ардашев
Письмо Эразма к Томасу Мору[1]
Во время моего последнего, недавнего переезда из Италии в Англию немало времени пришлось мне провести верхом на лошади. Чем убивать это долгое время пустой болтовней или пошлыми анекдотами, я предпочитал размышлять время от времени о наших общих научных занятиях и вызывать в душе отрадные воспоминания об оставленных мной здесь столь же милых, сколь ученых друзьях. В числе их всего чаще вспоминал я тебя, мой дорогой Мор. Твой образ так живо воскресал передо мной, что иной раз мне казалось, будто я вижу тебя воочию, слушаю тебя и упиваюсь твоей беседой, слаще которой для меня нет ничего на свете. Эти размышления навели меня на мысль заняться каким-нибудь делом. Но каким? Обстановка была малопригодна для какой-нибудь серьезной работы, и вот я остановился на мысли – сочинить шуточный панегирик Мории[2].
Какая это Паллада внушила тебе подобную мысль? – спросишь ты. Отчасти меня навело на эту идею твое имя: ведь имя Morus настолько же близко подходит к имени Moria, насколько расходятся между собой обе обозначаемые этими именами вещи; а если у кого, то именно у тебя всего менее общего с Морией; это не мое личное мнение, это – мнение всего света. Кроме того, мне думалось, что такая шутка придется как нельзя более тебе по вкусу. Ведь и ты большой охотник до шуток этого рода – я разумею такие шутки, от которых не разит ни невежеством, ни пошлостью, – если только я не ошибаюсь в этом случае в оценке своего собственного произведения. Да и сам ведь ты не прочь взирать на человеческую жизнь с демокритовской усмешкой. Одаренный критическим и ясным умом, ты не можешь, конечно, не расходиться во многом с общепринятыми воззрениями; но в то же время в твоем характере столько благодушия и общительности, что ты можешь – и ты делаешь это с удовольствием – в любой момент приноровиться к умственному уровню любого человека. Поэтому ты не только примешь благосклонно эту мою литературную безделку как памятку о твоем товарище, но и возьмешь ее под свою защиту; тебе ее я посвящаю, и с этой минуты – она твоя, а не моя.