— Эксперимент... Вы думаете, он имел в виду свое хобби? Многомировую интерпретацию?
— Эвереттику. Он говорил — эвереттику.
— Если он об этом писал статью, то не вижу, почему рецензенты должны были ее отвергнуть. Потому, что в ней не было ничего нового?
— Как же не было? Не знаю... Может, не было. Нет, не может, чтобы не было!
— Вот и я так думаю. Должна была быть какая-то идея. Новая. Идея эксперимента в области многомировой интерпретации. Для этого Олег и прибор свой построил. И в Индию поехал, чтобы эксперимент поставить.
— Вы думаете?
— Разве не очевидно? Олег интересовался физическим Многомирием. И приборостроением. Пери-баба материализовывал предметы и раздаривал «преданным». Вы говорите — фокусы. А Олег наверняка думал, что Пери-баба, один из очень немногих людей на планете, мог действительно... нет, не творить предметы из ничего, это действительно чепуха, а соединять ветви Многомирия. Это называется склейкой — разные ветви в каком-то месте в какое-то время соприкасаются друг с другом, будто склеиваются на мгновение, и тогда предмет из одной реальности может оказаться в другой. В теории склейки всегда случайны. А что, если существуют люди, которые могут по своей воле склеивать реальности?
— Точно! Олежек об этом с Самвелом и спорил! Самвел говорил, что склейки — психологический феномен, что-то там с моментом выбора реальности, а Олежек — что это физика, психология тут вторична, и еще...
— Да?
— Погодите... Дайте вспомнить. Вы думаете, Олежек для этого свой прибор взял? Чтобы измерить, как Пери-баба...
— Примерно. По-моему, так. Но... Вы что-то хотели вспомнить.
— Господин Немиров, давайте больше не будем мучить Веру Владимировну! У вас есть конкретные вопросы по делу?
— Игорь, еще минуту. Я заканчиваю. Вера Владимировна, вы хотели вспомнить...
— Да вспомнила я! Это о психологии. В последний раз, когда Самвел у нас был, они спорили, а когда Самвел ушел, мы с Олежком... неважно... я только хочу сказать, что Олежек был такой задумчивый... Как же он тогда сказал? Да. Типа: хорошо, что законы природы нас оберегают, а то наша психология давно всех убила бы. Я спросила: как психология может убить? Олежек засмеялся, очень даже просто, говорит, ведь существует мировая симметрия, и никакая психология ее нарушить не в состоянии. Мы бы, типа, и секунды не прожили, если бы физика не была первична, а психология — вторична.
— Все, господин Немиров, нам пора уходить, Вера Владимировна устала.
— Ничего, я...
— Мы уходим. Господин Немиров вас больше не побеспокоит.
— Вера Владимировна... Простите меня, я всего лишь делал свою работу и понимаю ваше состояние... Олег ведь тоже делал свою работу, как он ее понимал.
— Господин Немиров!
— Да-да, уходим. До свиданья, Вера Владимировна. Дай вам Бог счастья...
К машине шли молча. Француз демонстративно сел на заднее сидение. Ну и ладно, Катасонову тоже не хотелось сидеть рядом с этим вощенным, показушным интерполовским следователем, делающим, как он сказал, свою работу, не понимая, какую душевную травму наносит человеку. Женщине. Хорошо, нужно им там для отчета опросить всех, кто как-то был связан с людьми, погибшими в ашраме. Воссоздать картину трагедии. Но в душу-то лезть зачем? Может, Немиров решил, что Акчурин взорвал ашрам своим прибором, который только и был способен измерять время? Если Пери-баба действительно мухлевал, вытаскивая золотые статуэтки из рукава, будто какой-нибудь факир, то своей камерой и своим счетчиком Акчурин, конечно, это зарегистрировал бы. Случился бы скандал. А так... Взрыв, все погибли — о Пери-бабе теперь везде пишут, как о святом великомученике. Об Акчурине никто, кстати, не написал, даже коллеги не изволили опубликовать некролог — был человек, и нет человека. Только жена о нем и помнит, только она убивается, и зачем напоминать ей о лучших временах, когда ее любимый был жив и счастлив?
— В отель? — спросил Катасонов, не оборачиваясь.
Немиров зашевелился на заднем сидении, пробормотал что-то.
— Не понял, — сказал Катасонов.
— Да. В отель.
Поехали — медленно, передвигаясь от пробки к пробке, перестраиваясь из ряда в ряд, замирая перед красным сигналом светофора. Немирову казалось, что вся нынешняя Москва — один большой красный сигнал, требующий остановиться, выйти из машины, пойти пешком, и тогда она откроется, покажет свои лучшие качества, которые не видны, если сидеть на заднем сидении автомобиля и видеть одни только так же застрявшие в пробке машины и в отдалении — дома, верхние этажи и небо, в котором Немирову почему-то не хватало грозовых туч, черных, пугающих и желанных. Парило третий день, а гроза так и не собралась.
— У вас самолет завтра в восемь пятнадцать, — напомнил Катасонов. — Я заеду за вами в шесть, иначе не успеем.
— Спасибо, — буркнул Немиров. — Наверно, вам это не очень удобно? Такая рань... Я закажу такси. Или ваше начальство желает убедиться, что я улетел?
Катасонов промолчал.
— Через месяц, — продолжал Немиров, — статус закрытой зоны будет снят, и туда устремятся туристы и всякие... любопытные. Вера Владимировна захочет поехать.
Катасонов пожал плечами, не заботясь о том, видит ли Немиров его жест.
— Скорее всего, у нее не будет достаточно денег для такого путешествия. Евросоюз может помочь с финансированием.
— Спасибо, — саркастически сказал Катасонов. — Не думаю, что это хорошая идея. Кстати, чтобы подъехать прямо к подъезду, надо сделать круг, а на Тверской сейчас пробки.
— Я выйду здесь, — понял намек Немиров. — Спасибо за содействие. Вы мне не очень мешали.
— Всего хорошего, — с облегчением сказал Катасонов.—Теперь вы, конечно, знаете, кто и как взорвал ашрам Пери-бабы.
Он надеялся, что в голосе его прозвучало достаточно сар: казма и упрека и что интонацией он дал понять этому русскому французу, что нельзя, не по-людски заставлять женщину вспоминать то, что ей, по идее, сейчас нужно забыть.
— Да, — прозвучало с заднего сидения. — Теперь знаю.
Катасонов посмотрел в зеркальце, не смог ничего прочесть на постном лице интерполовца и обернулся. Немиров
сидел, забившись в угол, сложил на груди руки и думал, похоже, о чем-то своем. Наверно, даже не расслышал толком слов Катасонова.
— Да-да, я выйду здесь, — быстро сказал он и поднял лежавший рядом на сидении кейс.
Немиров захлопнул за собой дверцу и быстро зашагал в сторону Тверской, не попрощавшись и ни разу не оглянувшись.
В номере было прохладно, а из окон, выходивших на юг, видны были наступавшие на Москву тучи — как армия, собравшаяся взять город штурмом: впереди быстро мчались легкие облачка, сталкивавшиеся друг с другом и превращавшиеся в серые кругляши с опущенными вниз краями, а за ними надвигалась армада, черная, с серыми прожилками.
— Садитесь, — предложил Немиров нежданному гостю. — Вообще-то я собирался принять душ и постоять на балконе. Гроза в Москве — это то, что я хотел увидеть. Нет, скорее почувствовать, если вы понимаете, что я имею в виду.
— Понимаю, — неуверенно произнес Катасонов, усаживаясь в кресло так, чтобы видеть и небо за окнами, и своего визави, с недовольным видом стоявшего посреди комнаты с полотенцем в руке.
— Чему обязан? — сухо спросил Немиров.
— Вы сказали, что знаете, кто взорвал ашрам, — напомнил Катасонов.
Немиров бросил полотенце на кровать, подошел к окну и долго стоял, вглядываясь в черневшее небо.
— Знаю, — сказал он, наконец. — Собственно, я предполагал это еще тогда, когда в Париже докладывал комиссару свой анализ происшедшего. Потому в Москву и послали именно меня, хотя, как вам известно, практической следственной работой я никогда не занимался. Я аналитик.
— Знаю, — кивнул Катасонов. — Потому нас и заинтересовало ваше желание провести беседу с Акчуриной. Почему вы?
— А почему вы? — не оборачиваясь, спросил Немиров. — Играем в открытую? Вы тоже не оперативный работник, почему именно вам поручили опекать меня?
Катасонов промолчал.
— Хорошо, — вздохнул Немиров. — Ваш вопрос первый, мне отвечать. Вы, конечно, знаете, что я двадцать лет работаю в аналитическом отделе Интерпола. Время от времени, примерно раз в два года, вряд ли чаще, меня привлекают к расследованию не в качестве эксперта, а для работы в следственной группе — если, скажем, нужно участвовать в допросе ученого, и преступление, в котором его подозревают, как-то связано с научной деятельностью. Кстати, таких преступлений не так уж мало на самом деле, общественность это не очень интересует, не эффектно: подумаешь, кто-то присвоил результаты чьих-то еще не опубликованных исследований, взял патент, переехал в другую страну... и так далее. Когда погибли люди в ашраме, с самого начала предполагалось, что это теракт. Ни у кого не было опыта в расследовании подобных дел. Первый такой мегатеракт в истории, да... Но уже после сведения в систему информации со спутников стало ясно, что никто на Земле не мог устроить такой взрыв. Когда исключили версию атомной или термоядерной атаки, когда поняли, что это была аннигиляция примерно ста граммов антивещества... В общем, примерно через неделю стало понятно, что никаких идей нет. Просто нет, понимаете?
Пока мы ломали головы над физикой взрыва, наши коллеги-оперативники отрабатывали свидетельские показания. Живых свидетелей не осталось, конечно. Кроме тех, кто наблюдал взрыв с расстояния в десятки километров и ничего, кроме криков «Ужасно! Атомный гриб! Кошмар!» сказать не мог. Дней через пять стали опрашивать всех, кто имел какой-то контакт с погибшими. В ашраме погиб россиянин — некий Акчурин, физик-инженер. Естественно, следователи провели поиск в Интернете и к коллегам Акчурина обращались по электронной почте. Когда данные попали, наконец, к нам в аналитический отдел, то было уже известно, что Акчурин — прекрасный приборист, способный не только сконструировать, но и собрать своими руками чрезвычайно точную аппаратуру.