– Что, сестра? Сказку рассказать хочешь? Или совета спросить?
– Да, отец… И сказку, и совета… Одна моя подруга… Тоже американка… Врач… Была в городе духов… Когда-то давно… И там…
Опасливым полушёпотом, путаясь, сбиваясь, не всегда подбирая точные арабские слова, Энн Хоуп довела рассказ до конца. Мудрец поднял на неё карие молодые глаза, странно смотрящиеся на морщинистом пожилом лице с козлиной бородкой, и осведомился:
– Это было с тобой, сестра?
– Да, – одними губами прошелестела Энн.
– И что ты решила? Выбирать тебе.
– Наверное, останусь, отец. Я нужна этим людям. А сердце всё равно болит. Как будто своих предаю.
– Не переживай, сестра. Рая на земле никогда не будет. Одна опасность сменяет другую, затем приходит новая песчаная буря, уносит жизни… И снова сияет солнце. Многие боятся, как бы чего не вышло, и потому не делают ни добра, ни зла. Но во что превратился бы мир без добрых и смелых? У твоих правнуков свои проблемы, а у тебя свои. Решай их, а потомкам помогут их современники. Аллах позаботится обо всех. Ты сделала хороший выбор. Прощай.
Энн поймала себя на недостойном американки желании поцеловать руку слагателю историй, но старик уже шёл дальше по улочке, стуча сандалиями и поднимая пыль.
Энн перевела дух. Она и раньше примерно знала, что скажет Дольфу Брауну, если он снова явится, но меддах нашёл точные слова. Что ж… На то он и сказитель.
Игорь ПерепелицаСпи, малышРассказ
Папин нос уныло нависает над губами, шепчущими безнадежно:
– Спи, малыш, спи…
На папином носу большие очки, из-за которых глаза за стеклами кажутся маленькими, далекими, и малыш стаскивает их с носа, удивляется, что глаза у папы выросли:
– У…у-у-у!
– Спи, малыш, – повторяет папа, поправляет очки, зевает, прикрыв рот ладонью. – Спи-и-и…
Мама, свернувшаяся калачиком на диване, подтягивает в унисон:
– Спи-и-и…
Малыш хихикает, так у них, у родителей, получается смешно мычать. Папа сонно моргает:
– Определенно – зубы. Это зубы. Ты смотрела?
– Угу, – лепечет мама, натягивая одеяло.
– Показались?
– Угу…
– Зубы! – блещет папа улыбкой, сверкает очками. – У нас – зубы! Урра!
– У? – мама приоткрывает один глаз и смотрит на папу, едва слышно проговаривает: – Что за зубы?
Папа сонно смотрит на маму, улыбка его вянет:
– Спи, солнышко.
Он смотрит на часы, бубнит:
– Полтретьего, – трясет кудрявой головой, словно не верит себе, – полтретьего…
Подхватывает малыша на руки:
– Спи, малыш, спи…
И бродит по комнате, покачиваясь, словно заводной бегемотик.
Малыш видит, что веки у папы закрыты; следит, не покажутся ли папины глазки между ресниц, присматривается, не моргая, но скоро становится скучно, и он глядит в потолок, где колышется папина тень. Это тоже скоро становится скучно. И малыш хнычет.
Папа, не отрывая глаз, заводит заунывно:
– Котыку сирэ-энькый… котыку билэ-эгнькый… нэ ходы по ха-а-ати… нэ буды дытя-а-ати… а-а-а… а-а-а…
Малыш вздыхает. Как надоела эта песенка. Как надоела…
Закрывает глаза, как папа, и морщится, и зевает, покачиваясь в отцовских руках, как в лодке, и, кажется, уплывает куда-то.
Уплывает…
Открывает глаза. Вокруг темно, но он еще на руках, ему тепло и уютно, только пахнет неприятно сыростью и гнилью.
– Спи, Фимочка, спи малыш мой, – слышится дрожащий шепот.
Малыш крутит головой и различает над собой узкие полоски, откуда едва сочится свет, – там, наверху, кто-то ходит, поскрипывает половицами, качается тенью, вздыхает тревожно.
– Спи, малыш, спи, – тревожится и шепот у щеки.
У темноты, держащей его в теплых руках бледные большие глаза. Темнота дышит едва-едва, она глядит вверх и полоски света мягкими тенями ложатся на ее влажные щеки:
– Ну, зачем ты проснулся, Фимочка, зайчик мой…
В рот малыша тычется твердый сухой сосок, и малыш ловит его губами, тянет привычно, мнет деснами, но молока нет.
– Ты только молчи, молчи, – шепоток вьется, стелется, словно дымок. – И не бойся, малыш, не бойся. Мне тоже страшно, зайчик, всем страшно, родненький…
Малышу скучно сосать пустую грудь. Он выталкивает языком сосок и пищит возмущенно. И в тот же миг слышится сверху:
– Идут! Сюда идут! Тихо!
Темнота склоняется к нему, горячим шепотом дышит:
– Фимочка, потерпи, зайчик, потерпи немножечко.
Скрипит, грохочет что-то наверху, звенит.
– Что, не рада гостям? – слышится веселый мужской голос.
Гром шагов над головой пугает малыша, он ерзает, и темнота касается его губами, и ее едва слышно:
– Спи, малыш, спи, родненький мой…
– Отчего же не рада, – доносится женский раздумчивый ответ. – Заходи, раз пришел…
– Жидовка где? – обрывает ее мужчина.
– Что еще за жидовка?
– Что за водой к тебе заходила вчера, да так и не ушла. Где она?
– Не было никакой жидовки, это кто ж такого наговорил только…
Снова грохот, короткий, прерванный вздох, визг половиц, словно на них упало тяжелое.
– Некогда мне с тобой болтать, – снова слышится мужчина. – Ишь, развела тут.
Малышу страшно от этих криков и грохота, он пищит. Рот его мгновенно накрывает теплая ладонь:
– Тише, тише, Фимочка…
– Слыхал? Ну-ка глянь в подполе.
Топот, скрип и над головой вдруг раскрывается светлый квадрат, ослепляет малыша и он моргает.
– Тут они, господин фельдфебель!
Сверху заглядывает веселый дядя, молодой, светлоглазый, на его рукаве белая повязка с черной птичкой. Он улыбается белозубо, счастливо, и малыш улыбается ответно, тянет к нему ручки, хихикает, радуясь, что дядя так весел, что сидеть в темноте больше не придется.
– Ишь, спрятались, жиды, – усмехается дядя, снимает с пояса ребристый кругляш и, оторвав от кругляша тонкое колечко, бросает малышу, кричит: —Ходу!
И убегает. Гремят, удаляясь, шаги. Кругляш, постукивая по ступенькам, катится вниз, и малыш следит за ним, тянется к новой игрушке.
И от яркой вспышки вдруг становится так больно, так страшно, что малыш кричит в ужасе, вскидывается.
– Ну, что такое, что ты кричишь…
Малыш не может остановиться, распаляясь в плаче, а чьи-то руки поднимают его, прижимают к мягкой груди, качают, качают…
– Что с тобой, зайчик наш, что такое…
И боль и страх отступают. Малыш видит сквозь слезы красный огонек ночничка, отражающийся в папиных очках. Лицо мамы, склонившееся над ним:
– Не плачь, мальчик мой, не плачь.
– Что там? – голос папы, сонный, сиплый.
– Приснилось что-то, – успокаивает и его, и себя, и малыша мама.
Папа моргает задумчиво, снимает очки и поворачивается к стене, бубнит:
– Это зубы. Определенно – зубы.
– Зубы, зубы, – кивает мама, смотрит с улыбкой. – Спи, малыш, спи…
Две миниатюры
Сергей ШинкарукСпециалисты
На это экстренное, можно даже сказать чрезвычайное, совещание были собраны ярчайшие умы планеты, отвечающие за контакты с внеземным разумом. В новенькое, 24-этажное здание из хрусталя и мрамора, специально построенное по данному случаю, прибыли:
выдающийся ксенопсихолог, лауреат Нобелевской премии китаец Чай Куй Ши, заслуженный космозоолог нигериец Чиди Йобо, контактер с гуманоидными цивилизациями Джек Петерсен, контактер с негуманоидными расами Иван Грибов, популярный структуральный лингвист Джани Палермо, глава ассоциации «Прогрессоры без границ» Фриц Дитрих, а также специалисты по нуль-и подпространственным переходам, отважные погружатели в черные дыры, просто знаменитые астронавты.
Вопрос, стоящий перед цветом земного интеллекта был как никогда остр и злободневен. Его сразу же четко сформулировал Чай Куй Ши:
– Парни, нафиг мы все нужны, если до сих пор никакого внеземного разума не обнаружено, а человек дальше Луны не летал и не скоро полетит?!
Николай РоманецкийВозрождение мечты
Когда человечество осуществило пилотируемую экспедицию на Марс, люди в одночасье лишились воинственности.
Когда долетели до спутников Юпитера, исчезла жажда власти.
От запланированных полетов к Венере отказались немедленно. Как и на Меркурий…
Казалось, рухнула вековая мечта…
Но оставался еще Сатурн. И надежда на обретение бессмертия.
2Личности. Идеи. Мысли
Александр Етоев, Владимир ЛарионовКнига о Прашкевиче, от изысканного жирафа до белого мамонта
16 мая нынешнего года исполняется 70 лет замечательному писателю, поэту, переводчику, историку фантастики Геннадию Мартовичу Прашкевичу. Вот мы и решили сделать подарок нашему большому (он ведь под два метра ростом) другу и написали к юбилею Мартовича странную книгу, построенную следующим образом: каждая глава посвящена определенному периоду в жизни Прашкевича, а начинаются главы с беседы Владимира Ларионова с Геннадием Прашкевичем и заканчиваются вольным комментарием Александра Етоева.
Предлагаем вниманию читателей «Полдня» журнальный вариант 5-й главы.
Владимир Ларионов – Геннадий ПрашкевичБеседа пятая: 1983–1998. НовосибирскРабота без службы
«Денежки кончились в наших смешных
кошелечках».
Палой листвой обнесло все питейные
точки…
В середине 80-х издаваться Геннадию Прашкевичу было непросто. Нечастые публикации в журналах («Уральский следопыт», «Сибирские огни», «Химия и жизнь»), детская книжка «Трое из тайги» (1984) в Западно-Сибирском книжном издательстве. Литературные перспективы выглядели туманно. Но в 1987 году вышла в свет книга повестей «Уроки географии», а в 1989-м – роман «Апрель жизни». Роман был чудовищно изрезан цензурой, целые главы выброшены, однако именно там была сформулирована до сих пор близкая сердцу писателя теория прогресса: