– Где Лёха?
– Где-то с Дашей. Ты чего?
– Колян, знаешь, куда мы попали? Все, кто приехал?
– Знаю, конечно. В Приволжско-Уральский военный округ. В пехоту, к мотострелкам…
– У меня информация поконкретнее: в МОСН – медицинский отряд спецназначения!
– Кто сказал?
– Да есть тут источники… Такой отряд является самостоятельной частью, между прочим. Имеет штамп и гербовую печать установленного образца. А определили нас в сортировочно-эвакуационный модуль. Всех! Вот смотри. Штат МОСНа состоит из ста семидесяти человек. Нас приехало пятьсот. Казалось бы, на три отряда спецназначения хватит. А вот и нет! Отряд один. Интерны и преподы получат статус врачей. Угадай, Колян, куда остальных.
– Ну?
– В первую бригаду!
– Сортировка тяжело раненных?
– Точно. Переменный состав. Не постоянный при окружном военном госпитале, где выхаживают тяжёлых, а переменный.
Коля уставился на Валерку.
– И что ты хочешь этим сказать? Что таскать и сортировать мы их будем, а выхаживать их… не обязательно?
Валерка кивнул.
– Математика, царица всех наук, не лжёт. Трупы будем носить, Коля. Пропускная способность обычного модуля – до двухсот человек в сутки при шестнадцатичасовом рабочем дне. Умножь на три. Шестьсот человек в день. Штабисты сказали, вот-вот введут военное положение. Так что принятие нами присяги вопрос решённый.
– Вот Стратонов обрадуется… Пошли, найдём Лёху. А с кем воюем-то?
Воевали непонятно с кем, если вообще воевали. Из дальних лесов иногда доносились странные стонущие звуки и налетал сильный ветер, ломавший в городке деревья, но никаких явных признаков близких боевых действий не наблюдалось. Солдаты-срочники, занимавшие северную часть казарм, несли охрану части, новобранцы были заняты отработкой приёмов оказания первой медицинской помощи. Готовились к принятию присяги, учились ходить строем, разбирать и собирать автомат.
Всё свободное время Алексей проводил с Дашей. Девчонкам выдали симпатичную тёмно-зелёную форму, и он шутил, что армия ей очень к лицу. Алексей любил с ней разговаривать, она много читала, память у неё была, как у Максима Горького. Сегодня она прочитала ему целую лекцию о знамениях. О том, что когда происходят важные исторические события, люди наблюдают на небе необыкновенные явления. Так, войско князя Игоря стало свидетелем солнечного затмения, но, невзирая на плохое предзнаменование, продолжило свой поход и было разбито. Перед смертью Цезаря косматая звезда светила постоянно в течение семи дней. «Пред смертью нищих мы комет не видим; но небеса, пылая, возвещают смерть властелинов…» – иронизировал по этому поводу Шекспир. О рождении Христа волхвы узнали по взошедшей звезде. В час испытаний небо являло образы Богоматери и святых заступников, которые одновременно видели тысячи людей. А теперь на небе нет звёзд, сказала Даша и так на него посмотрела… Он, конечно, начал её успокаивать – и луна ещё на месте, и солнце светит. Но ему без звёзд тоже было как-то неуютно. Звёзды исчезли перед их приездом, причем, непонятно, только в Ивантееве или где-то ещё. Связи с Большой землёй не было – звонить домой не разрешали. Дни стояли дождливые, и хотя ночью небо закрывали тучи, иногда удавалось увидеть луну. Но не звёзды.
Валерка раздобыл две бутылки водки и однажды вечером привёл в казарму лейтенанта лет пятидесяти, из штабных связистов. Нашли укромный уголок, и лейтенант, налегая на угощение, кое-что рассказал.
– Короче, служивые, тут вам не курорт. Непонятное творится. То воронка в лесу появится, метров сто в диаметре, и всё в небо засасывает, как пылесос, – деревья, землю. А потом на этом месте плешь. А иногда что-то ка-ак хрюкнет в небе… И все померли. Ну, кто в лесу был, зайцы там, птицы.
– А люди?
– Ну, естественно. Если не свезло и в том месте оказался.
– И что это за дела? – допытывался Валерка. – Что у вас в штабе говорят?
– Да никто ничего не знает. Только звонят целыми днями отовсюду, в основном, из Москвы. Линии перегружены, у нас уже уши скоро как у слонов будут. Тут физиков понаехало, академиков… В лесу сидят. Только где конкретно, я вам, пацаны, не скажу!
– Нам и не надо, – успокоил Валерка, подливая огненной воды в пластиковый стаканчик.
– Ладно… Короче, не знают они, что делать. Пока изучают.
– Кого изучают, как?
– А вот как. У них же приборы, – продолжал выбалтывать лейтенант. – Научились вычислять время и место нового удара. И в эту зону посылают испытателей. – Лейтенант смачно выпил, занюхал хлебом и тихо запел: – Комсомольцы… добровольцы…
– Товарищ лейтенант… Олег Иванович… – Валерка осторожно подёргал его за рукав. – Не отвлекайтесь.
Лейтенант посмотрел на Валерку помутневшими глазами.
– Да. Приборами их обвешивают с головы до ног, датчиками всякими с проводами. И ставят в лесу на месте предполагаемого удара.
– Ё-моё, – выдохнул Коля.
– Согласен. Расставят по плану – в шахматном порядке, в линию, по-разному – и ждут. Очень важно, чтоб они с места не сходили. С них же надо показания снимать. После того, как вдарит.
Ребята переглянулись.
– И что потом? – холодея, спросил Коля.
– Кто спёкся в леденец прозрачный, кому ногу, как бритвой, срезало, кому полтуловища отхренотенило. Иногда все целы остаются, но с головой – не того-этого… Вчера девчонку оттуда увозили. Весёлая такая, изъясняется нормально, но – без глаголов. Звёзды же пропали? Как корова языком. Вот и глаголы. Тяжело ей без глаголов. Ну, сами подумайте! Неудобно очень. В общем, жуть там несусветная, пацаны. Люди пропадают, потом за десять километров оказываются. Если сгинул, искать бесполезно. Сначала только в лесах всякие ужасы случались, а теперь по деревням пошло. И уже без предупреждения. Допустим, никто в этом месте не ждал, а оно шарахнуло. Вот присягу примете, сами всё увидите.
– А откуда берутся испытатели? – спросил Алексей.
– Из сознательных, конечно, откуда ещё. Дело это добровольное, без вариантов.
Больше ничего конкретного разузнать не удалось.
– А кто всё это делает? – волнуясь, вопрошал Валерка. – Кто враг-то?
– А я знаю? – меланхолично отвечал разомлевший лейтенант. – Знал бы, мне бы Героя дали…
– Я, Белоусов Алексей Александрович, торжественно присягаю на верность своему Отечеству – Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Клянусь достойно исполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество!
Опустившись на одно колено, Алексей поцеловал знамя и вернулся в строй. В женском ряду напротив стояла Даша. Длинные тёмные волосы заплетены в косу и убраны под пилотку, взгляд строгий и совсем чужой…
Присягу принимали долго; потом на плацу появились школьники в белых рубашках и начали звонкоголосо рассказывать стихотворение Константина Симонова, которое в пятом классе Алексей точно так же читал на каком-то празднике:
Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди…
Оба прадеда Алексея в Великую Отечественную воевали. Дед Егор не успел совершить никаких подвигов, его убило в первом же бою, под Москвой. А дед матери, Никита Алексеевич, прошагал по военным дорогам пол-Европы. Бил фашистов и из пулемёта, и из автомата, из положения лёжа и в полный рост. Был ранен в палец и дважды контужен – можно сказать, повезло. Представлялся к наградам. Дома у него осталось шестеро детей. После Победы они каждый день бегали на вокзал встречать его с войны. Кончился май, потом и лето прошло, а его нет. В один из сентябрьских дней бабушка повязала свой лучший платок и сама пошла на вокзал. И встретила – дорогого, единственного. Вместе они прожили восемьдесят один год. Умер Никита Алексеевич Белоусов в девяносто девять лет, ненадолго пережив жену.
Ты знаешь, наверное, всё-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти просёлки, что дедами пройдены
С простыми крестами их русских могил.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
За Родину, за Сталина… Навойне было тяжело. Тяжело и страшно.
– Перед наступлением – артподготовка. Целый час снаряды над головой летают. Рёв стоит страшенный. Вот так шинелью закроешься с головой, уши заткнёшь и ждёшь. Некоторые с ума сходили. Ну, ладно, в окопе страшно сидеть, а вылезать-то ещё страшней. Бывало, командир надрывается: «За мно-ой… в атаку!» – а все сидят. И боевые сто грамм не помогают. Тогда проходит политрук по окопу: «Коммунисты, выходи… Вперёд, ребята!» – «Ура-а-а… – кричим. Тихо так начинаем, потом смелее, громче, заводим себя: – За Родину… за Сталина! Ура!» Выскочим, и тогда уже остальные за нами. Ну, а как? Это ж не просто – лезть под пули… Я в партию перед боем вступил. Вызвали меня. «Ну, что, Никита Алексеич, готов умереть за Родину?» – «Готов, – отвечаю, – всегда готов». – «Тогда считай себя коммунистом. Принимаем тебя в нашу родную Коммунистическую партию!»
Нас пули с тобою пока ещё милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я всё-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
Алексей смотрел на Дашу, в её дорогое, любимое лицо, по которому бежали слёзы. И Даша смотрела на него.
После принятия присяги с дисциплиной стало гораздо строже, и свободного времени почти не оставалось. Перед сном, в казарме, как всегда, начинались разговоры. В тот вечер Алексей вдруг почувствовал себя плохо, хотя никакой видимой причины для этого не было. Он лёг на койку, ребята собрались рядом.