о.
Вдруг он услышал глухой удар, звон разбивающегося стекла и поднял голову от бумаг. Рамка, чернильница и стаканчик для карандашей упали на пол. Он сразу же, но без суеты, поднялся, зажег верхний свет и посмотрел, велик ли ущерб. Рамочка сломалась, чернильница разбилась, и чернила растеклись по полу, залив фотографию, ручки и карандаши.
— Прекрасно! — пробормотал Оливер Стив. Взял трубку и позвонил ночному сторожу:
— Я уронил чернильницу. Зайдите, пожалуйста, немного прибрать. Благодарю вас.
Потом вновь погрузился в работу. Поднял голову, чтобы удостовериться, что вошедший в комнату человек — действительно вызванный им сторож, и снова склонился над бумагами.
В одиннадцать зазвонил телефон, но он не снял трубку. Это был сигнал, который подавал сторож, сообщая, что уже без трех минут одиннадцать. За эти три минуты Оливер Стив положил бумаги и папки на место, погасил свет, запер двери, спустился на первый этаж и вышел из здания «Нитролина».
Также и эти факты были впоследствии установлены Артуром Йеллингом путем весьма трудоемкой и тщательной проверки.
В тот вечер 16 августа Кэрол Стив и Люси Эксел вышли из дому без четверти девять. Кэрол Стив, младшей сестре, было двадцать пять лет. Характерные черты Стивов были в ней не так заметны благодаря мягкой женственности всего ее облика. Светло-русые волосы, добрый взгляд серых глаз никак не напоминали грубую внешность ее братьев. Но все же нечто от Стивов в ней было, это трудно выразить, но, несомненно, чувствовалось: может быть, какой-то жест, какое-то мимолетное выражение лица. Люси Эксел, одного роста с ней и в общем похожая на золовку, все же внешне от нее отличалась: в ней не было этой неуловимой резкости, суровости Кэрол, а только мягкая женственность.
Уже стемнело. Песчаный пустырь вокруг дома был раскален от дневного зноя, от земли шел жар и поднимались зловонные испарения. По небу неслись длинные грозовые лиловые облака. Женщины заперли дверь и направились к конечной остановке автобуса.
— Вот увидишь, что Джереми здорово разозлится, — сказала Люси. — Ты ведь знаешь, что он не любит, когда мы вечером уходим из дому.
— Он может не любить, но не может мне этого запретить, — уточнила Кэрол Стив. Уже сама эта манера толковать слова говорила о том, что она тоже выросла в насыщенной разными сложностями и нюансами атмосфере дома Стивов. В самом деле, не любить, не желать — это одно, а запрещать — совсем другое. Джереми хоть и старший брат, но она совершеннолетняя, и, даже если Джереми это не нравится, она вправе уходить и полностью сама отвечает за свои поступки.
Люси Эксел ничего не возразила, наверно, она уже привыкла ко всем этим тонкостям. Может, они ей не нравились, а может, она не слишком в них разбиралась. Она ограничилась тем, что предупредила:
— Однако мы должны поскорей возвратиться. У тебя повышена температура, ты поднялась с постели.
— Жар — это ерунда, — заявила Кэрол Стив.
Автобус покатил к городу — вдали виднелись его сверкающие огни. Кэрол Стив и Люси Эксел сошли на широкой площади, миновали несколько забитых машинами и слепящих светящимися вывесками улочек и остановились у входа в «Караван-холл бокс».
«Караван-холл бокс» было одним из самых больших кафе в городе. Больших по величине, а не в смысле шика или роскоши убранства. Четыре просторных зала, каждый вмещал не меньше полусотни столиков. Быть может, размеры кафе были и в ущерб роскоши, которой оно не отличалось, но это ничуть не мешало развлекаться его посетителям. Оркестр, нескончаемо длинные стойки бара, площадки для танцев не позволяли клиентам замыкаться в печальном одиночестве, даже если кто-то и был к этому склонен. Там, где вокруг хохочут, разговаривают во весь голос, перекликаются из-за столиков, бросают друг в друга бумажные шарики и переходят на «ты» через две минуты после знакомства, трудно не начать тоже развлекаться. Но эти размеры, этот веселый шум, возможно, имели один недостаток: выбор публики. Когда посетителей такое множество, не так-то просто их строго отбирать. В «Караван-холле» кого только не было, но, следует признать, ни полиция, ни организации блюстителей нравов ни разу не имели серьезного повода для жалоб. Если и были, то какие-то мелочи: то ссора, то пьяный, то азартная игра за одним из столиков, которую сразу же пресекали, а деньги конфисковывали. Но никогда ничего серьезного. Поэтому по утрам в праздничные дни сюда под предлогом слегка перекусить заглядывали целыми семьями также и местные буржуа и не покидали кафе до тех пор, пока им не надо было идти домой обедать.
Вот в это-то кафе и вошли Кэрол Стив с Люси Эксел. Сели за столик и что-то заказали. Их лица покрывал лишь тонкий слой пудры, тогда как все остальные посетительницы были, как водится, густо накрашены. Не прошло и нескольких минут, как к ним подошел и сел за их столик полноватый, не очень высокий мужчина.
— Добрый вечер, Пэддер, — первой поздоровалась с ним Кэрол Стив.
— Здравствуйте, Кэрол. Здравствуй, Люси. Я не ждал вас сегодня. Тем более, знал, что вы больны.
— Дома мне невообразимо скучно, — ответила Кэрол. — Голова у меня так устала, что я не в состоянии читать. Поэтому я не могу лежать, даже если у меня жар.
— Я заметил, что у вас блестят глаза, — сказал тот, кого называли Пэддером. — Наверно, тридцать восемь?
— Тридцать восемь и пять.
Люси Эксел молча потягивала питье из высокого бокала. Пэддер внимательно поглядел на нее — не то с симпатией, не то с холодным любопытством.
— Наверно, Люси тоже заскучала в доме Стивов. Она разучилась говорить, — сказал он. — Когда она работала в этом заведении, то была совсем другая.
— Ну что ж, люди меняются, — ответила Кэрол, а Люси только улыбнулась. — Кроме того, не забывайте о нашей бедности. У кого нет денег, тот всегда немногословен.
— Да нет, мне не на что жаловаться, — пробормотала Люси, глядя на золовку. — Мне теперь куда спокойнее, чем тут, за кассой, среди этих вечных ухажеров.
— Ну уж такая у тебя судьба, — улыбнулся Пэддер. — Однако здесь каждый день тебя ждало что-нибудь новенькое. То один предлагает тебе отправиться с ним на Луну, то другой сочиняет для тебя поэму, то хозяин грозит уволить…
Разговор продолжался в таком же тоне — насмешливом и дружеском. Небольшой оркестрик играл не умолкая. Вдруг какой-то высокий толстяк, робко глядя на Люси, пригласил ее танцевать, и она приняла его приглашение.
Кружась с этим парнем, который не умел танцевать и краснел при каждом взгляде на нее, Люси видела, как Кэрол и Пэддер о чем-то очень оживленно разговаривают, а когда вернулась к столику, заметила, что беседа их сразу увяла, и по тону поняла, что они переменили тему разговора.
— Хотите еще по одному коктейлю? — предложил Пэддер. — Говорят, они вредны для желудка, но это не так. Надо только уметь смешивать. Густые ликеры с густыми, прозрачные — с прозрачными. Это обязательное правило. Тогда они не вредны, а, наоборот, проясняют мысли и согревают сердце.
— Спасибо, Пэддер, — ответила Люси, — но ты ведь знаешь, я предпочитаю не пить.
— А мне необходимо поддержать сердце, — сказала Кэрол Стив. — У меня слабость из-за этой постоянно повышенной температуры, закажите мне еще один коктейль.
Принесли еще один бокал для Кэрол. Часы показывали половину одиннадцатого. Оркестрик не умолкал, даже официанты двигались в ритме фокстрота, лавируя между столиками, за которыми теснились компании очень довольных посетителей — во всяком случае, если судить по их веселому смеху и громким голосам.
Теперь разговор принял сентиментальный характер. Пэддер предался воспоминаниям:
— Эту бедняжку Люси я знаю так давно, даже уже не помню, сколько лет. Когда я узнал, что она выходит замуж за вашего брата Оливера, то подумал, что напрасно она это делает. Вы должны со мной согласиться, Кэрол. Вы не такая твердокаменная, как остальные Стивы. Разве Люси место в таком доме, как ваш, где с утра до вечера только и делают, что всех подряд осуждают со всей строгостью? Вы еще не утратили способности рассуждать, не стали маньяком, как ваши братья, вы должны признать, что это не для нее. Абсолютно не для нее. Люси молода, жизнерадостна, еще не изверилась и полна надежд. А вы все старые, апатичные, озлобленные, без конца философствуете. И к тому же, как вы сами сказали, бедность. Этот ваш Оливер отказался от прибавки жалованья, чтобы не получать слишком много, а на обед у вас одна картошка. Да что уж тут говорить…
— Да, и сегодня тоже мы ели картофель, — холодно признала Кэрол.
Она не глядела на Пэддера, смотрела по сторонам, на танцующие пары, на столик, за которым пели хором. До них доносились слова песенки:
Ах, моя Полли, ах, моя Полли,
Ну когда же ты скажешь мне «да»?
Пойдем со мной в поле, пойдем со мной в поле,
Будешь моей навсегда.
— Есть картошку еще не самое страшное, — отозвался Пэддер. — В сущности, это здорово и питательно. Но ваш дом, эта грязная берлога, вечная атмосфера инквизиции… И моя Люси вынуждена там жить… Не станете же вы меня уверять, что ей у вас хорошо?
— С тех пор как я потеряла работу из-за своей болезни, — продолжала Кэрол, словно не желая отвечать Пэддеру, — даже картофель стал у нас роскошью.
Наступило молчание. Также и Пэддер слушал песенку о Полли. Мотив был ритмичный, но печальный, он не веселил, хотя слова песенки были шутливые, а навевал грусть.
— Дорогая Кэрол, не так давно у нас с вами уже был разговор, — произнес он, глядя на нее, и глаза его зажглись. — Если хотите, я могу повторить то, что тогда сказал. Но, думаю, в этом нет необходимости.
Люси Эксел молчала. Пэддер то и дело легко поглаживал ей руку, и она нежно сжимала его ладонь в своей.
— Моя маленькая, — говорил он, — ведь я и вправду питаю к ней настоящие отцовские чувства.
Было уже без десяти одиннадцать.
— Выкурите еще по сигарете, и пойдем отсюда, — сказал Пэддер, доставая из кармана большой портсигар литого золота. Без всяких сомнений, это было настоящее золото. Даже потомственный идиот сразу бы понял, что это не позолота.