Синезий Киренский,Митрополит Птолемаиды и ПентаполяПолное собрание творенийТом IТрактаты и гимны
От переводчика и составителя
Настоящий том охватывает собой все сохранившиеся трактаты и гимны Синезия. Перевод выполнен по изданию: Synésios de Сyrèпе. Texte établi et traduit par Christian Lacombrade. Paris: Les Belles lettres, 1978–2000. С учетом: Synesius, of Cyrene, Bishop of Ptolemais. The essays and hymns of Synesius of Cyrene, including the Address to the Emperor Arcadius and the political speeches. Translated into English with introd. and notes by Augustine FitzGerald. London: Oxford University Press, 1930; и Synesius, of Cyrene, Bishop of Ptolemais. The letters of Synesius of Cyrene. Oxford: Oxford University Press; London: Humphrey Milford, 1926.
В качестве приложений мы публикуем трактат Плутарха Херонейского, свидетельствующий о доиудейских и дохристианских корнях и формах полемики эллинофилов и варварофилов в рамках самого эллинства; а также главы из трактата К.Г. Юнга, дающие представление о современном, эмпирическом рассмотрении круга философских вопросов, обсуждаемых Синезием в трактате «О сновидениях». В связи с богословско-философской проблематикой тома мы нашли нужным опубликовать гимны Синезия в прозаическом переводе, отложив публикацию метрических версий до второго тома, в который войдут все письма мыслителя.
Речь «О царстве» мы публикуем в старом (1953), но никоим образом не утратившем ценности переводе М.В. Левченко. Перевод К.Г. Юнга был любезно предоставлен для нашего издания Т.Т. Запечным. Все остальные тексты Синезия были переведены с древнегреческого мной при участии Т.И. Смолянской, помогшей мне уяснить французское их прочтение. Невозможно не упомянуть и Г. Юрганова, без поддержки которого книга не увидела бы свет. Пользуюсь случаем сердечно поблагодарить этих людей.
Т.Г. Сидаш
Похвала лысине
1.1. Дион Златоуст[1] создал похвалу волосам столь блестящую, что после нее стало стыдно быть лысым. Его речь действует вместе с природой, ибо все по природе желают быть красивыми, чему волосы, естественные для нас от младых ногтей, немало способствуют. 2. Я – когда со мной стало происходить ужасное, т.е. когда стали выпадать мои волосы – я был поражен в самое сердце до последней глубины. Когда же беда стала усиливаться – и волосы, выпадавшие прежде один за другим, стали выпадать сначала по два, а потом и целыми прядями, когда битва разгорелась в полную силу и моя голова подверглась очевидному опустошению, – тогда (да, именно тогда!) я подумал, что претерпеваю худшее, чем афиняне после приказа Архидама об опустошении земель ахарнян[2], ибо вскорости я стал выглядеть не лучше негодных, мерзких эвбейцев, которых в сражении под Троей поэт изобразил имеющими длинные патлы сзади[3]. 3. Каких только богов, каких только демонов я в этом не обвинял! Ни один из них не избежал обвинения! Я убедил себя даже написать похвалу Эпикуру[4], не потому, чтобы разделял его [безбожные] взгляды, но с тем, чтобы получить возможность укусить [Небо] в ответ! О Провиденье! – восклицал я, – разве не поступают с каждым по достоинству? Так какое же я совершил преступление, что стал еще более неприятен женскому взгляду? Оставим соседок – в том, что касается Афродиты, я человек наисправедливейший и могу поспорить в целомудрии с Беллерофонтом[5], – но и мать, говорят, и сестры обращают внимание на красоту своих родственников! О, разве это не очевидно на примере Парисатиды, отвергшей царственного Артаксеркса ради прекрасного Кира[6]?!
2. 1. Так вот стенал я, даже не помышляя уменьшить свои невзгоды. Шло время, и я все более привыкал к ним, наконец вмешался и разум, противостав страданию, и оно потихоньку стало ослабевать: так вот, благодаря времени и рассудку, сбросил я с себя этот груз и воспрял. 2. И вот теперь [когда я только-только пришел в себя] этот же самый Дион изливает на меня целый поток возражений и набрасывается на меня вместе со своим адвокатом [- природой]. Но не зря же говорится: «Против двоих даже Гераклу не выстоять»[7]! Ведь не выдержал же [герой] нападения засады двоих Молионидов[8]. Также и в битве с Гидрой: сражение длилось, пока они бились один на один, но когда на помощь Гидре пришел Рак, Геракл мог бы пасть духом, если бы и сам не обрел соратником Иолая[9]. 3. Что до меня, то мне кажется, Дион обрекает меня претерпеть то же самое, и это при том, что у меня нет такого же, как Иолай, племянника. И несмотря на это, забывая о себе и своих рассуждениях, сочиняю я грустные песни (έλεγεϊα), а не погребальные плачи (θρήνον) по моим волосам[10]. – Но раз уж ты, Синезий, самый мужественный из лысых, раз уж кажешься ты человеком благородным, не придающим значения своему несчастью, но, напротив, выскакивающим вперед, когда дают овощную кашу и осматривают лбы, словно бы лысина была, как некое благо, предметом твоей гордости, то снеси речь Диона, соблюдя свое сердце, как корабль в гавани, уподобься Одиссею, снесшему бесстыдство рабынь и сохранившему невозмутимость[11]. 4. Постарайся и ты так же ничего не претерпевать. Или ты считаешь, что это тебе не по силам? Что скажешь, Синезий? О да, ты на это способен! А потому слушай. Тебе не нужно разворачивать книжный свиток, я сам тебе всё скажу. Эта речь не длинна, но изящна, и ее красота отпечатлевается в памяти, так что ты не забудешь ее, даже если захочешь[12].
3.1. «Встав с рассветом и, как обычно, помолившись богам, я занялся волосами, ибо тело мое недомогало, и я давно отказал им в уходе. Да, они были всклочены и спутаны, как овечья шерсть, что свисает вокруг ног. Поскольку же мои волосы тоньше, то спутались они еще хуже: шевелюра моя выглядела уныло и дико, распутать ее было почти невозможно, а при попытках расчесать ее силой большая часть волос оставалась на гребне. 2. И тогда мне пришло в голову, что людей, любящих волосы, следует хвалить, ибо они – сущие добротолюбы (φιλόκαλοι όντες)[13]. Отложив всякую беззаботность, они преданы заботам о волосах, они носят в прическах тростниковые гребни и каждую свободную минуту расчесываются! Самое же тяжелое в их подвиге состоит в том, что даже когда они спят на земле, они охраняют свои волосы от прикосновения к ней – для этого они подкладывают под голову дощечку, помышляя более о чистоте волос, нежели о сладости сна. И действительно, волосы делают их красивее и ужаснее, сон же, хоть он и сладостен, ослабляет и лишает бдительности. 3. И лакедемоняне, мне кажется, не пренебрегали этим, но придя на поле боя, сев, украсили свои волосы – и это в канун великой и страшной битвы[14], когда они одни из эллинов, несмотря на то, что их было всего лишь триста, готовились встретить Царя! 4. Мне кажется, и Гомер находил этот предмет достойным всяческого внимания, ибо редко восхваляет он красоту глаз и отнюдь не ее считает решающей в красоте мужчины. Он не восхваляет красоту глаз никого, кроме Агамемнона, да и в этом случае превозносит ее наряду с красотой всего тела[15]. И быстрооким[16] называет он его наряду с другими эллинами. 5. Но у всех тех мужей, которых он действительно восхваляет, он воспевает в первую очередь волосы. Прежде всего он хвалит Ахилла, говоря:
...Афина,
Став за хребтом, ухватила за русые кудри Пелида[17].
Затем Менелая, которого он называет – по его волосам – ксанфом (блондином)[18]; он упоминает и роскошную гриву Гектора[19]:
...По земле, растрепавшись,
Черные кудри крутятся....
И по смерти красивейшего из троянцев – Эвфорба – не иное что оплакивает, но волосы[20]:
Кровью власы оросились, прекрасные, словно у граций,
Кудри, держимые пышно златой и серебряной связью.
И об Одиссее, когда он желает сказать, что Афина сделала Одиссея красивее, он говорит:
Иссиня-черной стала его грива[21].
И опять о нем же: «Афина украсила его голову прядями волос, подобных цвету гиацинта»[22]. 6. По-видимому, Гомер считает, что красота волос пристала более мужчине, чем женщине. Во всяком случае, когда он описывает красоту женщин, он не столь часто упоминает о волосах. Да! Это очевидно! Как он славит богинь? Афродита у него золотая, Гера – волоокая, Фетида – среброногая[23]. Но как только речь доходит до Зевса, то величайшей похвалы удостаивается его шевелюра:
Быстро власы благовонные вверх поднялись у Кронида[24]