[110]).
18.1. Ты[111] считаешь удачной находкой строку: «...[Афина] ухватила за русые кудри Пелида»?[112] Но почему ты даешь лишь фрагмент, а не весь стих? Что ж, поскольку ты не пожелал сделать этого сам, то вынуждаешь меня сделать это: «Став за хребтом, ухватила за русые кудри Пели да». Браво Дион! Ты изъял не что-то не относящееся к делу, но слова противоположные тому, что ты желал ими обосновать. Из этих вот опущенных тобою слов я делаю вывод, что Ахилл был отчасти лыс уже в эти юные годы! Гомер говорит: «Став за хребтом, ухватила». 2. Но и меня, и самого Сократа, и наидряхлейшего из эллинов можно схватить за волосы сзади! Ибо именно там у нас сохраняются символы нашей бренной природы, поскольку быть полностью свободным от всякого общения со смертным – благо не человеческое и не демоническое, но принадлежащее прямо божественной судьбе и природе. «Она стала сзади и схватила Пелида за светлые волосы»: чтобы схватить за волосы, встала сзади – потому именно, что спереди ей не за что было ухватиться.
19.1. Вообще учение Диона о природе волос совершенно безсмысленно. Если бы в волосах был хоть какой-нибудь смысл [будьте уверены], Дион бы до него доискался; и даже если бы это был ничтожный смысл, он представил бы его чем-то великим – ведь нашел же он каких-то далеких лакедемонян[113], которые к тому же еще и не таковы, как он о них говорит, во всяком случае – насколько они показались другим. 2. Он цепляется за Гомера, как за священный якорь, вплоть до конца своей книги. Но его аргументация совершенно несправедлива и риторична: теперь вот он опустил часть стиха, как изымают статью из закона, в других же местах, где никаких стихов нет, он приводит их, как если бы они были. Действительно, он прямо оболгал Гектора, точнее Гомера в его высказываниях о Гекторе, а еще вернее – Гомера и Гектора вместе. Ведь Гектор, как свидетельствует предание, относился к сбриванию волос подобно мужам совершенномудрым. То же находим и у автора, который наиболее правдиво описал героев[114]: поскольку Гектор был соратником одному[115] и противником другому[116], то первый как раз и передает то, что было сказано [истинного] о Гекторе[117]. 3. Если ты окажешься в Илионе, то стоит тебе только войти в город, любой проводит тебя к святилищу Гектора, где ты без труда увидишь его статую[118]. Те, кто видел ее, утверждают, что он изображен бранящим брата за его напыщенную красоту, т.е. за холеную шевелюру[119].4. Что же до якобы гомеровского стиха о Гекторе: «По земле, растрепавшись, черные кудри...»[120], – то пусть он покажет место из Гомера, откуда он его взял. Я полагаю, его не отыскал бы даже рапсод Ион[121]. Как сделал бы Гомер волосатым героя, которого он вводит в поэму бранящим своего брата-красавчика? Это как Филий обвинял Андокида в ограблении святилища, сняв на Акрополе маску Горгоны со щита Афины[122]. Так же и ты, и твое отношение к герою (Гектору).
20.1. Если же «златовласым»[123] был Менелай, то из поэмы не следует, что у него была длинная грива. Гомер отнюдь не хвалит его волос, но описывает, как было дело; ничто упомянутое им по своей природе похвалы не достойно. 2. Но Дион – жертва собственного легкомыслия – понимает всякое упоминание волос как их похвалу! О сколь мужественно[124] старается он вчитать в поэмы Гомера то, чего в них нет, и лишить их того, что в них есть! Чтобы убедить нас своей речью в том, что шевелюра пристала более мужчинам, чем женщинам, он говорит, что Гомер хвалит богинь не так как богов, называя Геру «волоокой», а Фетиду «среброногой», восхваляя при этом у Дия прежде всего шевелюру. Что ж, возможно, в книге Гомера, которая была у него, отсутствовали такие вот превосходные строки: «Фебу царю, лепокудрыя Леты могучему сыну...»[125] и «Взяв, на колена его положи лепокудрой Афине»[126]. О Гере же, собирающейся усыпить Дия, Гомер говорит, что она разнообразно украсилась[127], и в этот момент ей потребовался узорчатый пояс [Афродиты], который – кроме других великих и многих сил – имел способность «уловлять ум и разумных»[128]. Здесь же поэт говорит, что она умастилась благовониями и что
...Власы расчесала,
Хитро сплела и сложила, и волны блистательных кудрей,
Пышных, небеснодушистых, с безсмертной главы
ниспустила[129].
О да! Слова эти достойны многих похвал! Достойны похвалы слова о ловушке для Дия! И это при том, что Дион опустил многие другие места [свидетельствующие о волосах богов], или, лучше сказать, сделал вид, что они ему неизвестны, зная их. 3. Но я тоже знаю их, однако не перевираю для подкрепления своих гипотез, не согласившись с тем, чтобы кто-либо из обладателей неба имел шевелюру. Одно и то же относится и к богам, и к богиням, поскольку среди звезд Зевс не имеет более точной сферы, нежели Афродита[130]. Так говорилось и о Зевсе; Дион же, чтобы увенчать свой труд, утверждает, что Гомер богословствовал, соглашаясь по большей части с мнением толпы и лишь в малом с истиной[131]. Но разве мощная шевелюра на голове Дия, которой он потрясает небо[132], это не одно из расхожих мнений, в котором согласны и скульпторы, и толпа?[133] 4. Итак, если не учитывать Гомера и лакедемонян, от аргументации Диона ничего не остается. Но даже если принять во внимание Гомера и лакедемонян, все равно Дионом ничего не сказано о природе волос, не было изыскано ничего ни с опорой на себя, ни на сами волосы. Он не сказал, что есть волосы, не научил – какими качествами они обладают, не показал – каково благо обладающего ими и каково зло у неимеющих их. 5. В данной же моей речи тщательно рассмотрена сама суть вещей[134] и открыто, что лысина есть вещь божественная и сродни божеству, что она – цель природы, прямо священная ограда, в которой обитает мудрость Бога. В этой моей речи названы мириады благ, которые приносит лысина и душе, и телу, причем сказано и «как», и «почему»: ничто не утверждается без указания очевидной причины. Итак, волосам свойственно по природе все противоположное сказанному – неразумие, животность, все то, что противоположно божественному. Очевидно, что волосы суть оболочки и скорлупы живого, забава природы, сыпь бессмысленной материи.
21.1. Следует, я думаю, различать по роду и по образу жизни тех мужей, которых восхваляет Дион, и тех, которые удостаиваются похвалы в моей речи. Итак, развратники суть власолюбцы. Гомер называет тех, кто заглядывается на девушек «лишь кудрями гордящимися»[135], – имея в виду, что волосы украшают ради растления женщин. Именно прелюбодей рисуется таким образом – тот прелюбодей, который вызывает презрение. Это род коварнейший и наивраждебнейший своим согражданам внутри городских стен. 2. Действительно, те, за кого мы подвергаемся опасности, сражаясь, чтобы они не претерпели насилия – имею в виду наших дочерей и жен, – какой-нибудь разряженный юнец, может случиться, возьмет и увезет куда-нибудь на море или на земле. Если же не на земле и на море, то заманит в какой-нибудь угол или темноту. Попавшая в плен женщина может, во всяком случае, внутренне оставаться со своим супругом; но прелюбодей, в первую очередь, отнимает у женщины то расположение, которое она имеет к душе своего супруга, так что утрата жены отнюдь не является для мужа половинной утратой. 3. Законы справедливо дают народу оружие против прелюбодеев[136], а садовники растят аттический хрен, посредством которого прелюбодея, если он будет пойман, наказывают немедленно на месте преступления. Именно благодаря этому роду людей распалось множество семей и погибли даже некоторые города; когда столкнулись в битве материки, когда эллины пересекли море в борьбе за скипетр Приама, то предлогом для этого было прелюбодеяние. 4. Есть и иное, куда худшее зло, указывающее скорее не на Александра[137], но на всевозможных Клисфенов[138] и Тимархов – всех распоряжавшихся своей молодостью за серебро, а если не за серебро, то за что-то другое, если же и не из-за чего-то другого, то ради гнусного наслаждения. Вообще говоря, все женоподобные мужчины заботятся о своих волосах. Есть те, кто открыто держится публичных домов, уподобляясь – благодаря этому – женскому полу и полагая это чем-то нужным. 5. Есть и те, кто предается пороку тайно: даже если на людях они клятвенно отрицают это и ничто иное не выдает их принадлежность к общине почитателей Котис