3.1. Но ты, по-видимому, восстанавливаешь для нас это соединение [ума и силы в его первоначальной целостности], совмещая управление делами общественными с мыслью о необходимости философских занятий. Дерзай же! Прекрасен агон! Не только ради нас, но и ради Муз ты вступил в борьбу! Теперь никто не выгонит их с рынка и из казармы, как бездушных и бездельных [нахлебниц], не приносящих пользы в делах под открытым небом, но являющихся остроумными штучками для детских забав и болтовни. Каждому из нас подобает протянуть тебе руку помощи, насколько это в его силах. Таким образом ты мог бы сделать себя человеком в самом деле мудрым: не мудрым наполовину, не калекой, как происходит с тем, кто опирается лишь на природные склонности. 2. Хорошо было бы тому полису, который управлялся бы таким мужем, и мы от этого получили бы пользу, стяжав – благодаря философии – у людей славу, пребывая при этом в границах нравственной жизни. Это справедливое и естественное положение дел было бы прямо противоположно тому, о котором мы недавно упоминали, говоря, что софисты улавливают невежественное большинство в западню, в результате чего истинные сыны философии менее славны, нежели подкидыши и незаконно усыновленные. 3. Но когда дела городов оказываются не в руках большинства, а у немногих архонтов, держащих бразды правления и имеющих при этом ум, они быстро определяют родных[160] и незаконнорожденных [философов]; и для народа уже не составляет труда распознать обман последних: ему даже нет нужды говорить с ними, ибо на поддельных философов [при таком правлении] ляжет тень собственной неизвестности. 4. Такова природа, что начальствующие вызывают восхищение, поскольку они властвуют. Даже и сейчас – о нелепейшая из вещей! – толпа следует за длинноволосыми [мудрецами][161] и всеми такого же рода нахалами, которые кажутся чем-то выдающимся; да и другим еще более разнообразным родам софистов люди едва ли не поклоняются и не благоговеют, а особенно перед теми, кто ходит с дубинами и отхаркивается, прежде чем заговорить[162]. 5. Так что ты поспешил на помощь философии в ее несчастье, но не стал ее обвинителем, поскольку в ней нет несправедливости. [Так как в тебе самом] явилось что-то естественное и справедливое, ты направляешь его к должному и наилучшему [тем решительнее], чем крепче обнимает тебя философия, ибо и теперь ты благородно подъял общую борьбу; оставив туне собачий лай, усердно принялся укреплять нашу Декелею[163].
4.1. Будучи наслышан о тебе от тех, кто знает тебя дольше, чем я – ведь я знаю тебя так недолго, – я возжелал раздуть искры астрономии, таящиеся в твоей душе и вознести их ввысь посредством внутренних сил. Астрономия ведь и сама есть в высшей степени почитаемая наука и может возвести к чему-то еще более достойному – к знанию, которое, думаю, есть перевозчик к теологии неизреченного. Ибо материя блаженных небесных тел подлежит (ύποβέβληται) [сфере неизреченного], и движение [неба] есть подражание Уму, как учат знаменитейшие из философов[164]. И это происходит явно и доказательно, а не сомнительно и неопределенно, чему служат геометрия и арифметика, которым несвойственно самим изрекать прямые каноны истины. 2. Итак, я предоставляю тебе дар, наиболее приличный для того, чтобы мне подарить, а тебе принять его. Это вещь моей собственной конструкции, содержащая все, что внесла в науку и помогла мне усвоить достопокланяемая (σεβασμιωτάτη) моя учительница [Гипатия]. Вещь была сработана руками лучших мастеров по серебру – из тех, что я мог найти в нашем краю. 3. Но моя цель состоит в том, чтобы воззвать к [дремлющим в] твоей природе порывам к философии. Ибо если ты обретешь стремление пристально вглядываться в видимое, тогда я протягиваю тебе сейчас больший дар, [нежели просто драгоценный предмет,] нечто такое, что имеет отношение к самой науке. И тем самым обращаю твой ум [не к видимому только], но и к тому, что я называл явным и доказательным[165].
5.1. Развертывание поверхности сферы на плоскость сохраняет тождественными пропорции различия фигур. Об этом темно говорил уже древний Гиппарх – он был первым обратившимся к рассмотрению этого[166]. Мы же – если будет приличным сказать нечто большее – довели изготовление этой ткани до самой каймы и придали ей совершенство. Проблема, на которую не обратили внимания, состояла в величине посредующего времени. Великий Птолемей и его чудный фиас[167] одни только восприняли это учение Гиппарха и были рады обладать им как полезной вещью, ибо шестнадцать звезд делают его достаточным для ночных наблюдений. Только Гиппарх переставил их, встроив их в инструмент[168]. Эти великие мужи достойны всякого снисхождения: столь важные проблемы были [в их время] еще не решены, геометрия была еще в младенческом состоянии, и они были обречены трудиться в сфере гипотез. 2. Мы же – за совершенную красоту тела науки, которой мы безтрудно (благодаря их свершениям) обладаем – благодарны сим блаженным мужам, предупредившим нас на этом поприще. Мы уважаем их не чуждое философии честолюбивое стремление ввести [в науку] некие новые украшения, заняться делом искусства и сверх этого совершить еще нечто замечательное. 3. Ибо как и недавно основанные города заботятся на первых порах только о необходимом, чтобы сохраниться и продолжить существовать, а если достигают этого, то уже не довольствуются необходимым, но вкладывают средства в красивые портики, большие гимнасии, блестящую агору, – так же и в случае науки: ее выступление (πρόοδος) – в сфере необходимого, расцвет же – превосходящего [начальные нужды][169]. 4. Вопрос о проекции сферы на плоскость мы считаем достойным изучения сам по себе. Мы разобрали его и написали трактат, тонко рассудили о нем с необходимой полнотой и многообразием теорем[170]. Затем мы поревновали перенести наши логосы в материю и, наконец, изготовить всецело прекрасное изваяние космической шири (πλάτους). 5. Таким же путем производится сечение ровной плоскости и равномерной вогнутости на тождественные друг другу сегменты. И поскольку мы считаем, что определенный вид вогнутости наиболее родствен совершенной сфере, мы вогнули лист (πλάτος)у заботясь, чтобы образ инструмента возбуждал припоминание умного созерцания истины. Ибо инструмент отображает различение звезд по величине на шесть классов и сохраняет взаимоотношение их фигур. Что же до кругов[171], то одни обращаются, другие же пересекают их путь. Мы разделяем их на классы (μοιριαίων), делая линии разделения между пятью классами крупнее, чем те линии, которые делят каждый из классов; мы также увеличили надписи, обозначающие число этих линий, черные же [буквы] на серебряном фоне создают видимость книги. 6. Но все они разделены не как рядоположенные (όμοστοίχως), и не сами по себе, и не в отношении друг к другу. Но некоторые разделяются, будучи равными по размерам, другие в своих явлениях не упорядочены (άνωμαλως) и не равны, но в логосе[172] равномерны (όμαλώς) и равны. Должна иметь место согласованность, чтобы согласиться с различием фигур; потому же и наибольшие круги, проводимые через полюсы и обозначающие тропики, хотя они остаются кругами в логосе, становятся прямыми линиями в созерцании [т.е. в проекции на плоскость]. Таким же образом Антарктический круг полагается большим самого большого, и расстояние звезд друг относительно друга растягивается согласно чертежу проекции. 7. Что до эпиграмм, то они – чистое золото; мы вставили их, выгравировав на антарктическом круге в том месте, где он свободен от звезд. Второй тетрастих древний и представляет собой просто похвалу астрономии. «Я смертный, я однодневка; но когда мой путь вьется среди толчеи окружающих звезд, то уже не касаются стопы земли, но близ самого Зевса наполняюсь питающей богов амброзией»[173]. 8. Предшествующее же этой эпиграмме восьмистишие написано одним из тех, кто сам конструировал инструмент, то есть мной, и представляет собой краткое и обобщенное сообщение о том, что можно увидеть на моей модели. Это слова – сильные скорее научностью, нежели [поэтическим] великолепием, ибо они обращены только к астроному и говорят о пользе, которую он может извлечь из инструмента. Эпиграмма утверждает места звезд, не говоря об их отношении к зодиаку, но в отношении к экватору, ибо в моей работе показана невозможность первого. Говорится, что кривые были даны (я имею в виду части зодиака в отношении к частям экватора) и для всех них указано восхождение – т.е. сколько частей в зодиаке, столько же и в экваторе; согласно первым разделен экватор. Вот эта эпиграмма; она была написана [в конце данного послания], чтобы ее могли прочесть и потомки, ведь для тебя достаточно текста [выгравированного] на карте (πίνακι)[174]:
9. Мудрость нашла тропу в небеса – о великое чудо!
И ум пришел от этих небесных [существ].
Смотри! Он также упорядочен в изогнутости сферической плоскости,
Рассечен равными кругами на неравные части.
Увидь же созвездия на ободе [неба], там где Титан
Правит, рапределяя ночь и свет!
Прийми кривизны Зодиака и не упусти
Славные точки схождения полдней[175]