[26]Способ жизни разделил нас прежде, чем место. Я оплакиваю славную землю Кирены, где прежде обитали Карнеады[27] и Аристиппы[28], а ныне – Иоанны и Юлии[29]. Находиться с ними не было для меня удачей, и мой отъезд из отечества был благовременен. Не пиши мне больше ни о каких тамошних делах, не вверяй моему покровительству ищущих справедливости, ибо я уже не могу отдавать себя тому или этому. Для меня было бы величайшим несчастьем, если бы я, будучи лишен благ возлюбленного отечества, стал бы участвовать в судебных прениях и делах, уводящих от философского досуга. Считая бедность, являющуюся следствием [мірской] бездеятельности, предпочтительнее [погружения в мірские дела], я не стану участвовать в несчастьях [погруженных в мірскую суету] людей, ибо это не приносит мне никакой пользы.
3 (2). Иоанну[30]
Бояться закона совершенно не страшно[31]. Ты же стыдишься показать всегдашний перед законом страх. Что ж, бойся. И своих врагов бойся, и своих судей, если последние, конечно, не будут тобой куплены. Но пусть бы они и оказались продажны, твой страх не уменьшится, если ты не дашь более остальных, ибо продажные судьи вступают в битву на стороне законов только в момент, когда принимают дающих мзду[32].
4 (43). Иоанну[33]
Как в иные времена, когда мне часто доводилось при удачном стечении обстоятельств быть тебе полезным, а когда случалось тягостное, облегчать [твою душу] – когда словом, а когда и делом – как в каждом из случаев подсказывала сила (ἡ δύναμις ὑπηγόρευσε), так и теперь, когда на тебя [лавиной] обрушились [тяжкие] дела, я могу посодействовать – но лишь советом, действием не могу. Ибо не дозволено Синезию, пока он дышит, обладая силой, прибегать ко всякому средству в горячем желании сотворить для своих друзей какое-то благо. Итак, выслушай то, что мне следует сказать тебе.
Если Слух (φήμη)[34] действительно есть бог, по словам одного из наших поэтов[35], то именно ты виновен в смерти блаженного Эмилия[36] – не делом, но желанием этой смерти. Ты составитель варварской драмы, ты сделал убийцей самого жестокого из своей шайки[37] – так говорит Слух, а лгать для него не по-божески, ибо он – бог. Если же Гесиод не говорит ничего путного, и много пустого болтают [люди], и этот вот слух – одно из многого, что о тебе [попусту] говорят (о, как бы я желал этого, ведь потерпеть ущерб в серебре куда лучше, чем в друге!), и, несмотря на дурные слухи, ты сейчас ни в чем не повинен, – значит, с тобой приключилось несчастье, а не несправедливость (но пусть бы тебя не коснулось и несчастье!). В первом случае ты по справедливости заслуживал бы ненависть, во втором – жалость. Что до меня, то поскольку я легко пленяюсь душевными привязанностями, то даже если бы я ненавидел твой поступок, тебя все равно жалел бы. Жалеть же – значит, насколько возможно, помогать и изыскивать способ, каким (как тебе представляется) ты можешь принести пользу. Следовательно, мне нужно дать тебе совет, кажущийся мне наилучшим – и на тот случай, если слухи врут, и на тот, если они правдивы. Впрочем, и в том случае, если ты виновен, и в том, если безвинен, я советую тебе одно и то же. Иди и предстань перед законом, отдай добровольно в распоряжение судьи[38] себя вместе со своей шайкой, если ты о ней хоть как-то заботишься. Если преступление было совершено, проси, умоляй, бросайся в ноги судье, чтобы по оглашении приговора тебя передали палачу, и ты понес наказание. Таким образом ты будешь прав перед лицом земного суда, очистившись перед тем, как уйти, – о, друг Иоанн. Не думай, что этот совет – пустое слово, не считай это и шуткой (желал бы я шутя наслаждаться святой философией, а заодно и своими детишками!): если бы я не любил тебя в высшей степени, не дал бы тебе этого совета (своим врагам я в нем отказываю). Пусть никогда не придет им в голову, что для всякого преступника добровольно подвергнуться наказанию – благо; нет, пусть они продолжают благоденствовать в своих преступлениях, пусть большее время длятся их злодеяния, чтобы в тамошнем мире они приняли кару за всё.
Рискну ради дружбы рассказать тебе одно из наших тайных учений[39]. Совсем не одно и то же: принять наказание в плотном теле и в эйдоле [– в теле сновидческом]. Бог могущественнее человека, и человеческое – тень божественного устроения Вселенной. Палачи в государстве суть руки закона, и наказания приносят пользу природе космоса. Существуют очищающие демоны, которые обходятся с душами, как прачки[40] с грязной одеждой. Если бы одежда могла что-то ощущать, – как бы она, ты думаешь, страдала, когда ее топчут ногами, стирают с нитром[41] и валяют всевозможными способами? Сколь великие страдания испытала бы одежда, очищаясь от старых пятен и впитавшейся грязи? Не стану и говорить, что во многих случаях грязь настолько плотно проникает в ткань, что срастается с нею и уже не выводится [тогда одежда рвется при стирке, и ее выбрасывают]. Так же гибнет и сросшаяся с грехом душа: гибнет прежде, чем взойдет в свою природу, потому что ее природой становится страсть – в силу либо долговременности этой страсти, либо ее масштаба. Душе, существующей таким образом, самое лучшее было бы умереть. Теперь, если мы сравниваем грехи с невыводимыми пятнами, то душа отнюдь не подобна грязной, непрочной одежде; напротив, будучи бессмертной, она подвергается некоему бессмертному же наказанию[42], если впадает в грехи неистребимые и неискупимые[43]. Однако если душа наказывается еще в этой жизни, то уже не имеет въевшегося напрочь греха, не сидит рядом со страстью, но, как говорится, только что закаленная [страданием] душа быстро очищается [от землистых примесей].
Вот почему следует принять наказание по возможности быстро[44], и принять от людей, а не от даймонов. Говорится также нечто, что убеждает меня в том, будто претерпевшие несправедливость властны увеличить или уменьшить наказание нанесших ее им[45]. Из этого следует, что довольно близко друг к другу те, кто совершил большое зло, и те, кто допустил много незначительных проступков относительно многих людей, ибо каждый [из потерпевших] требует возмещения, и [небесный] суд должен удовлетворить всех их. Если же для кого-то выздоровление возможно, то сильное влияние на судью оказывает то, что душа прежде [в земной жизни] перенесла многое, так что находит жалость и у тех, кому нанесла несправедливость. Когда же душа блаженного Эмилия будет к тебе всего снисходительнее? Я думаю, вернее даже точно знаю, что уважаем всякий умоляющий, который сам себя подверг наказанию. У нас [в Пентаполе] был случай, когда человека оправдали в грехе и освободили от наказания, поскольку он сразу же признал вину и заявил, что достоин кары, – искупив тем самым вину. Стремящийся же [в видах оправдания] извлечь пользу из того, что его несправедливость была мотивирована имуществом или лицами, лишь усиливает гнев потерпевших.
А что станет с тобой, если [внезапно постигшее] жестокое наказание или иное что принудит тебя выйти из тела, если душа сама увидит себя, не имея уже языка, отрицающего гнев, но обладая в себе отпечатком преступления? Не закружится ли у тебя голова? Не попадешь ли ты в тупик[46]? Ты будешь молчать, когда тебя поведут и предадут суду – и ты, и я, и все, кто не очистился предварительно публичным покаянием. Но мужайся, благородный муж, презирая удовольствие, доставляемое неправдой, будь благороден! Не людей тебе должно стыдиться, но сознаться в содеянном пред лицом судьи; посредством нынешнего наказания следует смягчить адскую кару, ибо величайшее благо – не согрешить, второе же – претерпеть суд [уже здесь][47].
Тот, кто долгое время творит несправедливости, оставаясь безнаказанным, должен считаться несчастнейшим из людей, о котором ни человек, ни Бог не заботится. Обрати внимание: о том, что безнаказанность есть путь ко злу, одни говорят, а другие слушают [и это не вызывает возражений]. Значит, наказуемость есть путь к добру, ибо разум наделяет противоположное противоположным же[48]. Следовательно, если бы мне сейчас случилось быть с тобой, ничто не помешало бы тебе преодолеть стыд и обличить себя; я же, напротив, встал бы на твою защиту и привел тебя к законам, как к врачам[49]. Дурак [, глядя на это,] мог бы сказать, что Синезий обвиняет Иоанна, но ты бы знал истину, состоящую в том, что я стал бы обвинять тебя с тем, чтобы обойтись с тобой бережно и заботливо, и чтобы, насколько это возможно в такой беде, поправить дело. Если преступление было совершено (о, пусть бы этого не было – и ради тебя, и ради города!), если ты дерзнул пролить родную кровь, то осквернены все[50]