Узнав, что он ходил гулять один в другой конец аллейки, ему решили выделить эскорт, который сопровождал бы его на почтительном расстоянии и в случае необходимости… От чего Август упорно отказывался. Но у двора было свое мнение.
К восьми вечера она спустилась вниз и вышла из подъезда. Десятки глаз рассматривали ее уже — как девушку Августа.
Поскорее он вывел ее из родного двора на аллейку. Они пошли гулять в ту же сторону, что и вчера. Август любил испытывать судьбу. Хотя все это могло кончиться достаточно печально. И для него, и для нее.
— О чем ты думал целый день? — начала она.
— Ни о чем.
— А я думала о нашей встрече…
Он был приятно удивлен.
— А что ты думала?
— Что ты первый в моей жизни, с кем я встречаюсь и гуляю вечером.
Августик еще раздумывал над ее словами, когда перед ними возникли трое. Леночка, споткнувшись от неожиданности, остановилась.
— Ты почему ходишь по нашей улице без разрешения? — спросил с акцентом один из них. Август понимал, что это лишь предлог, зацепка, обсуждать тут что-либо без толку. И сразу принял позицию, удобную для драки, одновременно отодвинув Леночку себе за спину. Жалея только, что она невольно увидит это.
Они едва успели обменяться первыми криками и ударами, как он услышал нарастающий топот бегущих ног. На Августа уже насели двое, которых он пытался сбросить со своей шеи. Еще через секунду они были окружены плотным кольцом. Вокруг них стояли пятеро друзей-бойцов из его собственного двора. Он хотел остаться и драться, но его вежливо попросили проводить Леночку домой. Круг почетно расступился, и они вышли из него. За ними все сомкнулись. Едва сделав первый шаг, он услышал удар кулака по лицу. Потом они слышались с частотой молота. Он знал, что бойцы звереют после первого удара и их не остановить. Да и зачем…
— Ты совсем ничего не боишься? — спросила дрожащая и едва приходящая в себя Леночка.
— А чего бояться? — честно ответил он.
Поздно вечером Мишка рассказывал ему разноцветные подробности драки, о которой говорил уже весь двор. Потом вдруг спросил:
— Ты ее поцеловал уже?
— Как это? — удивился Флан.
— Очень просто, наклоняешься и целуешь в губы.
Август вздрогнул, представив себя за этой процедурой.
— Прямо на улице, что ли?
— Зачем, пригласи ее постоять в подъезде. Только не в ее. Найди темный этаж, где перегорела лампочка, поставь ее в угол и…
— А если она не захочет?
— Зачем же она два вечера подряд ходит с тобой на свидания?
— Ты хочешь сказать, что ты уже целовался? — спросил Флан друга.
— С двумя, несколько раз.
— Как это делается? — спросил Август, и Мишка стал объяснять ему теорию, которую он должен был претворить на практике.
На следующий вечер, едва только стемнело, он пригласил Леночку в… подъезд. Боясь только одного, что она спросит: зачем?! Она ничего не спросила и лишь пошла следом за ним. На третьем этаже не горела лампочка. Кругом стояла тишина.
Флан остановился… и Леночка повернулась к нему. Они стояли лицом к лицу. Он взял ее за плечи и как бы нечаянно подвинул в угол. Она уперлась спиной в стенку, но даже не почувствовала этого. Темнота все смешала. Он наклонился к ее лицу, и она перестала дышать. Еще сомкнутыми губами он коснулся ее щеки и ткнулся так несколько раз, пройдясь по ее скуле, прежде чем опустился к нежной шее. И сладко поцеловал ее. Леночкины губы не возбуждали так, как шея. Она была нежная, хрупкая, зовущая. С губами что делать, он еще не знал. Он стал покрывать ее шею мелкими поцелуями, от мочки до мочки, точно такими же поцелуями, как целовал маму. Она положила ему руки на плечи и несильно сжала их. Был ли он первый, кто ее целовал? Она не возражала, и он был удивлен. Но главное, что первый рубеж был пройден. Поцелуи становились все нежней и горячей, его руки держали ее за талию.
Она обняла его. И своими мягкими, по-детски нежными губами стала тыкаться в его щеку, ухо, висок. От прикосновения к уху он вздрогнул. Август обнял ее за спину, она невольно прижалась к нему. Флан почувствовал маленькие холмики ее еще не созревших грудей. Она начала извиваться в его руках и прерывисто дышать. Даже Август понял без учителя: ей нравятся их объятия. Его руки соскользнули на ее бедра и там замерли. Она в ответ поцеловала его в шею, и он, запрокинув голову, слегка задрожал, как в ознобе. Еще никто так не целовал его. Это были самые первые поцелуи. С Леночкой вообще все было первое. Щелкнула чья-то дверь, яркий свет полоснул по их лицам, кто-то стал спускаться по лестнице вниз. И что-то буркнув, прижимаясь ближе к перилам, прошел мимо них. Они с радостью возобновили поцелуи. И руки уже привычно нашли тайные, уютные места друг у друга.
Так продолжалось до тех пор, пока они не услышали голос Леночкиной мамы, ищущей ее во дворе.
После дневной консультации Августа с Мишкой-гедонистом на следующий вечер они были в том же подъезде, на том же этаже. Он напрягся и попробовал поцеловать ее чуть открытыми губами: и с шеей все было хорошо. Проблема была в том, что она, как и он, не умела целоваться как надо, и Август обсасывал ее мягкие, чуть ли не трубочкой сложенные губы. Минут десять он пытался, после чего опять вернулся к шее, которая восторгала его гораздо больше. Он получал удовольствие рядом с губами: щеки, скулы, глаза, уши, плечи, ключицы. Но с губами, за исключением одного раза, что-то не сложилось.
В это время в городе самой большой модой было — кто поставит ярче и сильнее засос. Как правило, на шее, такой засос, что на следующий день нельзя было выйти на улицу без шейного платка. Засосы ставились возле уха, под скулой, на груди, на плечах, по всей шее. Шея была как выставочный зал.
Август попробовал потянуть губами ее душистую плоть, и она легко поддалась. Леночка застонала. Он продолжал втягивать и начал захваченное слегка сжимать зубами. Леночка охала. Так продолжалось минут пять, прежде чем он отпустил ее плоть. Она сразу подставила ему другую сторону. Так они целовались, обнимались и прижимались еще два часа.
В воскресенье они решили сходить в кино и встретились в полдень. И первое, что бросилось Августу в глаза, что он разглядел, — красивый, яркий темно-бурый кровоподтек на ее шее.
— Что это? — воскликнул он.
— Твой поцелуй, — тихо ответила она. — Мама спросила то же самое…
— И ты ей так же ответила?!
— Нет, я ей сказала, что, видимо, укусило какое-то насекомое.
Август чуть не рассмеялся.
— Ты не обиделась на меня?
— Что ты, мне, наоборот, очень приятно.
— Почему?
— Это говорит о том, что я тебе нравлюсь.
Ага. Он шел рядом с ней по аллее, и взгляд его, как прикованный, невольно возвращался к темному пятну на ее шее. Она невольно слегка опускала голову, когда навстречу шли люди, а когда они проходили, скромно улыбалась, поднимая голову.
Они смотрели фильм «Лимонадный Джо». Август видел его уже пятый раз, но каждый раз опять поражался потрясающим размерам груди Ольги Шоберовой, чешки, героини фильма. Такой груди он не видел никогда, ни в жизни, ни на картинках, она стояла вертикально, как пюпитр у пианино, и буквально вырывалась из приталенного и обтягивающего ее платья наружу.
Август в легкой мечтательной задумчивости вышел из кинотеатра. У Леночки, дальше двух маленьких холмиков, грудь еще не выросла. Зато ноги были великолепные — стройные и точеные, первый класс. Ножки потом он будет ценить (чтобы не использовать всуе «любить») всю свою жизнь. И у его девушек они будут самые лучшие.
Вечером снова был тот же подъезд и объятия в углу. Он смелее целовал ее щеки, глаза, шею, нечаянно касался груди и настойчивее сжимал ее бедра.
Она отвечала цепкими объятиями, учащенным дыханием, иногда стенаниями и прижималась к нему.
Теперь Леночка без шейной косынки не выходила никуда. Им обоим очень нравились поцелуи взасос. И без трех-четырех пятен на шее не обходился ни один вечер, ни одно свидание. Не успевали пройти старые, как появлялись новые, свежие.
У Леночки была подруга, всегда немного сонная, но с легким пороком на лице, Светлана. Август пригласил их обеих и Мишку к себе в гости, когда его родители куда-то уехали на целый день.
Сначала попробовали заветно спрятанный за нижней декой пианино коньяк. Девочки раскраснелись и заедали лимоном.
У Фланов была большая квартира из трех отдельных комнат с просторным коридором и огромной кухней. Окна трех комнат выходили на проспект. Мишка и Светлана пошли в первую комнату-зал, а Август с Леночкой — в третью — кабинет. Между ними была спальня.
Августик впервые был с ней в отдельной комнате, в закрытом пространстве, а не в открытом для всех подъезде.
Она села на мягкий темно-зеленый диван, откинулась на спинку. Ее короткое платье поднялось высоко, обнажив чудесные ноги. Кожа была уже чуть смуглая, загоревшая, на ней едва заметно, как лен, золотились почти невидимые волоски. Он сел рядом. Из первой комнаты не доносилось ни звука. Но они догадывались, что там творится. Леночка сама положила его руку себе на колено и повернула лицо удобней — к его губам. Он оценил эту трогательную заботу и коснулся ее щеки, потом шеи поцелуем.
Вдруг она стала медленно сползать и оказалась лежащей на диване. Август потянулся к ней, но остановился на полпути. Он вдруг вспомнил, как ему объясняли глагол… — это «когда папа лежит на маме». Но они не были папой и мамой, — тогда зачем? С закрытыми глазами она потянула его к себе. На себя. Август прижал ее плечи своими ладонями, придавив к дивану. Его губы стали медленно опускаться на ее лицо, а через мгновение покрывали его поцелуями. Потом руки ослабли в локтях, и его ребра коснулись ее груди, опустившись на нее. Она охнула. Это было новое касание, которое понравилось им обоим, и они горячо прижались друг к другу, не стесняясь. Оба увлеченно обнимались, исследуя друг друга пробными поцелуями. Август съехал на бок. Леночка непроизвольно раздвинула колени, платье было уже высоко задрано, и Август, не задумываясь, совершенно инстинктивно опустил туда колено. Она вжалась в него, воя, неожиданно крепко обхватив стиснутыми коленями. И вдруг, как током его ударило от прикосновения: нога Августа, та самая часть ее, которая зовется уродливым словом «ляжка», ощутила холм, выступ между девичьих ног, зовущийся нежно холмом Венеры. Или еще нежнее — лобком. Она прижалась им опять, придавила его к бедру Августа и неожиданно задрожала. Теперь он