— Она работает?
— Рэйнбоу? Конечно! На заводе по производству облаков! А когда в Кантерлоте нужна вода, она командует всеми пегасами Поннивиля!
Не пролетарий и не рабочий в полном смысле этого слова. Скорее, заводской управленец не очень высокого ранга. Но может быть потенциально-полезной. Еще одна отметка в невидимой тетради. Кроме того, насколько успел уяснить Сталин, пегасы всегда отличались независимым и упрямым нравом. Это может быть ценно. Особенно когда собираешься проломить головой стену, которую никто из окружающих даже не замечает.
— Потом Рарити! Она единорог и у нее свой магазин одежды! Красивая одежда! Уиии! Она любит драгоценности! А еще ее хорошо знают в Кантерлоте! Она шьет платья для самих принцесс-аликорнов!
Вредоносный элемент, мгновенно определили инстинкты. Обслуга правящего класса, готовая плясать под его дудку, пока льется золото. Такие не ищут равенства и справедливости, лишь заказы и выгоду. И эта любовь к драгоценностям… Сталин против воли вспомнил Геринга с его унизанными драгоценными стекляшками жирными пальцами. Старый Геринг плохо кончил в свое время, не помогли ему драгоценности…
— И Флаттершай! Она тебе ужасно понравится! Она любит зверушек и очень милая! И ужасно застенчивая! Такая добрая, что мухи не обидит! Правда, она может обидеть медведя, когда тот плохо себя ведет! Она пегас, но живет на земле, как обычный пони!
Сомнительный выбор. Опыт подсказывал Сталину, что гуманисты чаще всего представляют из себя балласт, чем полезный ресурс. Милосердие может позволить себе сильный. Но эта Флаттершай, кем бы она ни была, едва ли станет надежным подспорьем. Любовь, которая происходит от страха, а не от силы, то же самое, что скверное синтетическое топливо для танков. На нее никогда нельзя по-настоящему положиться.
— Ты понравишься моим друзьям, Сталион! — воскликнула Пинки Пай, хлопая Сталина по спине, — Ты милый, хоть и странный! Бобро пожаловать в Поннивилль!.. Кстати, а ты когда-то видел бобров?…
На мостовую Поннивилля Сталин ступил с тяжелым чувством. Точно на миг к нему вновь вернулась старость, отчего кости налились непослушной тяжесть, а во рту пересохло. Красивые разноцветные домики, издалека казавшиеся изящным и прелестным макетом, больше не манили взгляда. И сочный воздух перестал насыщать, как прежде. Как будто он пересек невидимую черту, за которой его ждало что-то неотвратимое.
Будь терпеливым, Коба. Будь расчетливым. Будь осторожным.
Быть может, жизнь твоя не закончена, а только начинается?…
Глава третья
«Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов»
Поннивилль вблизи оказался ровно таким же, каким представлялся снаружи, и тем даже несколько разочаровал Сталина. Все было именно таким, каким ему виделось от окраины — аккуратные маленькие дома с изобилием розовых, голубых, сиреневых и бирюзвых красок, ухоженные садики и прекрасно мощенные улочки, достаточно широкие, чтоб по ним могла пройти танковая колонна. Вспомнив про танковые колонны, Сталин помрачнел. К сердцу словно прижали грязную талую льдышку. Танков у него не было. Ни танков, ни барражирующих в пушистых облаках штурмовиков, ни даже взвода личной охраны НКВД. Привыкай, старик. Пользуйся тем, что принес в этот мир. А что ты принес с собой, кроме бесконечной усталости и разочарования?…
И все же, следуя за Пинки Пай уютными улочками Поннивилля, Сталин машинально оценивал диспозицию, как если бы был командиром, проводящим рекогносцировку перед боем. Он ничего не мог с собой поделать, взгляд сам собой скользил по окрестностям, подмечая, прикидывая, уже производя какие-то скрытые расчеты. Вот там, на перекрестке, можно заглубить в землю танк, в секторе огня окажется центральный проспект и несколько крупных ключевых перекрестков. Артиллерийских корректировщиков — на ту увитую виноградом башенку с отличным обзором. Милый кондитерский магазинчик с огромной витриной, на которую, свесив язык, внимательно смотрела Пинки Пай, можно было бы оборудовать под оперативный штаб…
Чтобы избавиться от этих мыслей, бесполезных и отвлекающих, Сталин стал внимательнее смотреть по сторонам. И обнаружил, что влился в тихую размеренную жизнь Поннивилля легко и непринужденно, как хорошо легализированный агент. Идеальное внедрение. Никто не обращал на него внимания, не тыкал пальцем. Он был лишь одним из сотен пони, пегасов и единорогов, в великом множестве заполнивших улицы. Пожалуй, даже невзрачнее многих, учитывая здешние яркие расцветки и его собственную скромную серую шерстку.
Поначалу у него пестрило в глазах от обилия самых невообразимых красок. Желтые пони, сиреневые пони, лазурные пони и даже какие-то совсем уж невообразимые огненно-красные пони. У всех на боку были отметки вроде его собственной, но куда более прозаические. Мячики, пирожки, кегли, ракетки для пинг-понга, ноты, звездочки, зонтики, клюшки, цветочки, губные гармошки, пишущие перья, лопаточки, сердечки и молоточки — судя по всему, обитатели Поннивилля были открыты всем возможным увлечениям и хобби. Роднил их лишь общий инфантильный настрой.
Некоторое время Сталин разглядывал эти метки на крупах незнакомых ему пони, пока не понял, что это совершенно бесполезное занятие. Даже если метка могла сказать что-то о своем хозяине, эта информация была бы абсолютно нейтральна. «А чего ты ждал увидеть? — саркастично осведомился внутренний голос, питаемый его собственным растущим раздражением, — Серпы с молотами? Лозунги „Вся власть советам?“ и „Ударим праздником Розы Люксембруг по замшелым капиталистическим подпевалам“? Может, портрет Ильича или свой собственный? Привыкай, Коба. Если уж протащил в чужой монастырь свой устав, так хоть не доставай его из кармана!..»
Чтобы заглушить этот неприятный голос, Сталин подумал о забавном. Как интересно смотрелись бы подобные метки на заплывших жиром ляжках товарищей из Политбюро. А ведь интереснейшая мысль, товарищ Берия был бы в восторге. Никаких личных дел, никаких бумаг… Снял с товарища штаны — и сразу видно, кто перед тобой, даже специалистов звать не надо. У товарища Ворошилова, конечно, был бы нарисован наган, с которым тот не расставался, по донесениям надежных людей, даже во сне. Простительная слабость для человека, пережившего три войны. У товарища Кагановича… Ох, как бы кипа не нарисовалась на основательном крупе Лазаря Моисеевича! Человек высшей пробы, проверенный в важнейших делах, но есть слушок… У Маленкова — пропеллер. У Булганина — гроссбух. У Хрущева… Сопляк и выскочка. Чернильное пятно разве что…
Единороги произвели на Сталина изрядное впечатление. Ему удалось увидеть их вблизи и, что более важно, за работой. Он видел, как субтильная юная единорожица с маргариткой на крупе без малейших усилий перемещает по воздуху тяжеленную наковальню, которая весила раз в десять больше нее самой. Наковальня плыла по воздуху, окутанная неярким алым сиянием, и Сталин мрачно подумал о том, что с обладателями подобной силы надо держаться настороже.
Но сила эта, напомнил он себе, не народная, не благая. В сущности, вся эта сила не более чем инструмент превосходства и подавления. Эту силу не заслуживали, не приобретали путем долгой и тяжелой работы. Она давалась от рождения касте эксплуататоров — на зависть и страх всем прочим. Своего рода символ власти сродни кнуту надсмотрщика. Раса господ, аристократы, вампиры… Сталин видел, как вольготно и легко чувствовали они себя на улицах Поннивилля. Окружающие пони относились к ним с изрядным почтениям, никто не свистел им вслед, не кидал камней, не сыпал ругательствами. Совсем напротив, встретив в узком переулке обладателя магического рога, всякий пони или пегас торопился отскочить в сторону, освободив дорогу. С единорогами здоровались и, случись единорогу оказаться в очереди в бакалею, все впередистоящие мгновенно растекались в стороны. Эти знаки внимания единороги принимали как должное, награждая окружающих деланно-застенчивыми улыбками.
Вот она, истинная опасность классовых палачей, подумалось Сталину. Они могут расстрелять пулеметами демонстрации, душить рабочих, тиранить крестьян, издеваться над неграмотными, но самая главная их опасность — в умении социально адаптироваться, казаться естественным элементом, как раковая опухоль до последнего тщится показаться обычными тканями. Они заставили всех прочих пони поверить, что единороги — обычнейшая часть их жизни. Как пролетариат прежде думал, что царь с его иждивенцами — неотъемлемая часть жизни и истории страны…
Морок — вот что это. Опаснейший морок, напущенный Принцессой Селестией, закруживший голову всем здешним обитателям. Они так счастливы в своих аккуратных домиках, что не видят истинной опасности. А опасность уже среди них, шныряет в овечьем стаде серой тенью при волчьем хвосте… Эту опасность мало насадить на кол. Ее надо выявить, надо сорвать с нее ложную личину, надо выставить ее на свет — извивающуюся, ядовитую, тлетворную…
«Хорошо бы иметь здесь хотя бы группу бомбистов, — рассеянно подумал Сталин, — хотя бы каких-нибудь наивных народовольцев. Но откуда же ей взяться, если материал, с которым придется работать любому агитатору, предельно несознателен? Здесь бы сам Лейба Давидович сложил руки, светлая ему память…»
В одной из зеркальных витрин — Пинки Пай вылизала ее до блеска, пытаясь добраться до разложенных кексов — Сталин увидел собственное отражение. Которое ему неожиданно понравилось. Он ожидал увидеть что-то несуразное, жуткое. Наверно, как и всякий человек, успевший привыкнуть к своему телу почти за восемь десятков лет, которому пришлось превратиться в лошадь. Лошадей Сталин любил и привык уважительно к ним относится. Но для него они всегда были не более, чем инструментом. Неоценимым, важным, частично даже незаменимым, но все-таки — инструментом. И этот инструмент не единожды спасал ты