Что у «Немого Убийцы» «в рукаве»? Он каждый раз придумывает что-то новое. Самый опасный враг — неизвестный враг. Метательные штычки в Мологе, «бой-телега» в Янине, эта лодочка — здесь…
Хорошо, пусть будет бой! И мы победим! — Цена? С кем ты, ярл, останешься на пепелище? Кто воткнёт нож тебе в спину после победы? Кто-то из тверских? Или из полоцких? Что станет с твоей женщиной? И неродившимся ещё сыном?
Воин, викинг не боится смерти. Умереть с мечом в руке — счастье. У язычника впереди чертоги Валхаллы. У христианина… царство божье — «блаженны павшие за правду».
«Так лучше, чем от водки и от простуд».
Только ярл — не воин. Точнее — не только воин. Он стал ярлом потому, что знал чуть больше остальных, думал чуть дальше. Думал об утре после битвы. Он знает, что бог, тот или иной, Иисус или Один, спросит:
– Что ж ты бросил своих? Что ж ты выбрал счастье своей смерти, оставив остальным несчастье их жизни? Жизни после поражения? Всё ли ты сделал для их спасения? И для спасения твоей собственной чести, ярл. Достоин ли ты войти?
Капитан покидает тонущий корабль последним. А командир? Последним погибает?
Паутинки. Ниточки человеческих отношений. Ты всю жизнь расправлял, распутывал, связывал их вокруг себя. Выкинешь? Клубком тополиного пуха в костёр смерти?
Они… они будут рады умереть. А ты? Тебя порадует зрелище их смерти? Что ты хорошего сделал в своей жизни, ярл? Кроме этих людей, кроме своего отряда? Ты ведёшь их, потому что они идут за тобой. Куда ты привёл их, ярл? В могилу?
Эти паутинки — твоё достояние. Только твоё. В печку?
Несколько забавно замечать оттенок патернализма, отцовского чувства, в отношениях между здоровенными, могучими норвежцами и их невысоким, немолодым, «неярким» ярлом. Ватага, братство не могут управлять кораблём — нужен кормщик, не могут эффективно воевать — нужен командир. И отряд постепенно превращается в семью, в «отцы и дети». «Равные» — потомства не оставляют.
«Голому собраться — подпоясаться» — русская народная… — А одетому «в любовь и дружбу», в паутину мира?
На берегу приняли швартов, «Ласточку» подтянули к пристани, мы встали, собираясь спрыгнуть на мостки вслед за нашими спутниками. И тут я выдал упорно копошившуюся в мозгу мысль:
– Решать вам. Надумаете уходить вверх по реке — неволить не стану. Вниз — не пропущу. И ещё… Прошёл год со смерти Володши. Княгинино вдовство… срок кончился. У меня есть попы. Если примешь веру православную, ежели охота будет, то и обвенчают вас. По закону христианскому. А весной… придёшь в Гданьск не… седатым полюбовником блудливой вдовушки, не слугой, хоть бы и верным, безместной княгини из-за печки, а мужем венчанным. Законным зятем князя Собеслава. С привенчанным сыном, рюриковичем-пасынком.
Сигурд дёрнулся. Кажется, нечто подобное он обдумывал. Не обязательно применительно к Гданьску — в основании собственного дома, где бы он не был, должны быть законные наследники от венчанных супругов.
Всё так же молча, пожёвывая губы, он сошёл на землю.
– Циля, а шо это у нас сегодня на обед?
– Картошка в депрессии.
– Шооо?
– Ну, пюре. Вроде картошка как картошка, но такая подаааавленная…
Картошки здесь нет. Но ярл выглядит… пюре-образно…
До сих пор я не сталкивался с такой разновидностью переселенцев. Ко мне приходили «голые и босые». Гонимые голодом, угрозой смерти. Нищие. Которых я кормил и одевал, лечил и учил.
Здесь «понаехальцы» — люди состоятельные. Что делать с такими?
У них есть шубы и серебро, слуги и оружие. Ресурсы. Их собственные. Которые они будут использовать. Себе на пользу.
Насколько их понимание об «их пользе» совпадает с моим пониманием «моей пользы»? Несовпадение — неизбежно. Конфликты — обязательны. Их ресурсы — повысят число и жёсткость.
Они восстанут против меня. Восстанут в надежде на свою победу.
«Обманутые надежды» — я их всё равно перережу. Но — цена?
«Знал бы где упадёшь — соломки подстелил бы» — русская народная…
Какая «соломка» надобна в этом случае?
Их имущество, по большей части, мне не нужно. Куда мне девать, например, их боярские шапки? По ёлкам развешивать? А оставить… Эти люди будут в них красоваться. Воспроизводить своим видом систему «святорусских ценностей». От которой меня тошнит. Мои люди будут пытаться стать похожими на этих… вятших. Так же нацепить «гайки» из золота — на пальцы, «ошейники» из серебра — на шеи… Хвастать родовитостью, богатством, платьем… Не делом.
Получается, что приём сколько-нибудь обеспеченных людей — Всеволжску противопоказан. Каждый должен начинать «голым». С нуля, равным. Сходно с кибутцами, таборитами, ессеями, монастырями, великим множеством религиозных сект самых разных религий.
«На сухую» — без дурмана какой-нибудь идеологии, без обещаний «вечного блаженства» от какого-нибудь «живого бога Вани», люди неохотно расстаются со своим имуществом. Обижаются, злобятся.
«Вы не в церкви, вас не обманут» — мне лжа заборонена.
Значит, люди обеспеченные, элиты всех видов — ко мне не придут. А если придут, то мне следует ограбить их до исподнего и применить в таком виде. Постоянно ожидая вспышки их озлобления.
Во Всеволжске к этому времени были уже люди, пришедшие со своим майном. Переселенцы из Пердуновки, например. Их имущество, вместе с ними самими, использовалось мною наравне с общегородским. Эти люди уже знали мои порядки — конфликтов не возникало. Что мне до того, что у Якова есть собственный полуторник? Если я уверен, что против меня он его не применит. А вот мне на пользу — очень может быть.
Несколько иначе владели изначальной собственностью «примученные» лесовики. Возложенная на них «ограниченная десятина», первичное разоружение, «сдавайте валюту» — не позволяли накопить ресурсы для противодействия мне.
Позже… Два процесса шли «рука об руку» — лесовики становились «моими людьми» и «обрастали жирком». Материальная невозможность мятежа сменялась моральной, экономической.
Пример Сигурда заставил задуматься о возможности появления в городе людей богатых. О вреде, от этого могущим произойти. Сходная тема звучала в моих мыслях при обдумывании судьбы Булгарского каравана. Теперь — стала яснее.
Мне не нужны в городе богатые пришлые. Ни в переселенцах, ни в гостях.
Резюме: вынести на края своей земли постоялые дворы, ужесточить пропускной режим.
Это было первое решение. Позже, как с деревянной черепичкой, пришлось перерешивать. Когда пошёл поток «кочующих земледельцев». Массы людей, категорически не желавших расставаться со своими коровёнками и лошадёнками. Что ж, пришлось несколько менять свои правила. Подгоняя «закон» под реальный народ.
Пришлые бессмысленно толклись по селению, Колотило, освобождённый мною он незваных начальников, гонял своих работников. И начал порыкивать на свитских бездельников, шугая их от строящихся объектов. Чуть позже слуги княгини созвали всех в ту часть селения, где стоял дом тиуна.
Я сбегал на вышку, доложился «в центр» о своём прибытии и обстановке. Побегал по окрестностям с Куртом, осмотрел достопримечательности… Жарко. Томно, душно. Тихо. На будущей солеварне мужики лениво таскают деревянные трубы, кирпичники выкладывают печи. Ниже селения пара не понимающих русского языка ободранных лесовиков крошат скопившийся плавник в дрова. И чего я тут делаю? Сейчас бы намахался бы косой да придрёмывал спокойно в тенёчке…
Не обманывай себя, Ваня — спокойно вздремнуть у тебя никогда не получалось. Всякий раз что-нибудь… горит.
В середине дня подошли и встали ниже у берега вышедшие ещё с вечера два ушкуя с моими бойцами.
Сходно с Булгарским караваном. Приятно использовать уже готовые, отработанные решения, а не изобретать новое, путаясь в деталях и сомнениях. Ребята хорошо отрабатывают, накатанно. Даже «водомерку» притащили.
Снова, как было недавно у Усть-Ветлуги, «кирпич со скорпионами» пробежался чуть вверх по реке, развернулся в виду пристани, продемонстрировал скорость и манёвренность.
Сигурд не знает моих возможностей.
«Самое главное в покере — не то, какие карты у них на руках, а то, какие у них карты по мнению других игроков. Хорошо поданная ложь ничем не хуже правды».
А я даже не лгу. Всего лишь создаю впечатление.
Решение — вывод из знаний. Знания ярла обо мне стали чуть больше.
Драться со мной… Мои мечники против него не выстоят. Но мои стрелки положат по паре его людей каждый. А остальных… мечники дорежут. «Ласточка» и «водомерка» закроют от него Волгу.
У него слишком тяжёлый караван. Если уходить вверх, против течения — придётся бросить половину барахла и часть людей. Оставить женщин, гражданских. Грести и драться. Прорываться мимо Мологи, где они нагадили, мимо Твери, где… сходно.
Если он бросит лишнее и рванёт вверх… Буду ли я бить его на отходе? Он этого не знает. Хуже — я сам пока этого не знаю.
Когда год назад мы разговаривали в Янине, Всеволжска ещё не было. А теперь он есть. И он очень… «обманывает ожидания». Он — необычен. В основе — взрывной рост. На покупном хлебе, на приходе пердуновских, на множестве Ванькиных вывертов и подрыгов. Это не полсотни полуземлянок с дрянным частоколом вокруг.
Слухи говорят о непривычном, глаза видят странное, а вот насколько это странное — смертельно…
Почти никогда военачальник не имеет полной информации о вероятном противнике. Лакуны заполняются здравым смыслом, логикой, опытом… Но опыт управления парусно-гребным драккаром, например, нельзя использовать при управлении этой криво-парусной лодочкой.
Думай, ярл, думай.
«Понаехальцы» зашумели, от дома тиуна высыпала куча народа. Полюбовались на чудо невиданное — «кирпич со скорпионами». И снова ушли во двор… Думу они там думают. Пара деревенских мальков, просматривающих тиунское и окружающие подворья со всех сторон, благо — заборы ещё не поставлены, периодически прибегали с донесениями. Пришлые стянулись к своему центру, многие вздели брони и подцепили клинки. Похоже, они сильно спорили между собой — голоса становились всё громче.