Я всё пытался осмыслить получающийся расклад.
Сигурд мне не нужен, его люди — просто опасны. Самборина — источник проблем, возможных конфликтов. Её люди… На кой чёрт мне эти… «б» и полу-«б»? В смысле — полу-бояре?! Даже прислуга их — испорчена теремной халявой. Ни крестьянствовать, ни к станку… Гонору — полно, подлизнуться, интригнуть, воровать по мелочи, делать вид… умеют. Будут дурить моих. А пользы особой… как-то не просматривается.
Сумма знаний и умений этих… «приближённых к высочайшей особе» — либо не нужна, либо вредна. Типа того нефрита. Этих ещё и кормить придётся.
Вот почему мое предложение Сигурду выглядит так… не зазывающе. Если примет, то с ясным осознанием своего зависимого, подчинённого положения. Другой бы на его месте отказался. Или обиделся и понёс разносить всё вокруг. И мы бы их тут и положили. Как Клязьменский караван. Ну, пришлось бы Балахну отстраивать заново — не смертельно.
Но Сигурд… «сука белесая»… Умный мужик. Много повидал, «горяченького» похлебал. И меня немного знает…
– Воевода! Тама! Мать велела! Княгиню убивают!
Давешняя «сортирная коммунистка» — дочка Рады — споткнулась на колдобине, влетела мне в живот в головой, но донесла весть.
Я погнал Сухана за гриднями к ушкуям, а сам резвенько порысил на Колотилин двор, нервно подтягивая портупею с «огрызкими».
На дворе стояли друг против друга две толпы. Одна — на крыльце и вокруг. Преимущественно — гражданские, но с железками в руках. В середине — княгиня и несколько мужчин. Двое держат её за руки, ещё парочка перед ней на невысоких ступеньках крыльца эмоционально размахивают ножиками, обращаясь к другой группе.
Другая группа, похоже, первых не пускает. «Непускальщики», преимущественно, нурманы. Эти в шлемах и с мечами. Здоровые, блин, мужики! Из-за них мало чего видно. Существенно лучше вооружены. Не орут, железками не размахивают. Хотя у всех мечи вынуты из ножен.
Разглядывать напряжённые задницы длинных блондинистых оглобель было не интересно, я потихоньку начал их обходить.
– Об чём крик, люди добрые?
Моя любознательность переключила всеобщее внимание. Какое-то… недружелюбное. Курт у ноги чуть осел и тихонько зарычал.
– Ты! Вели им уйти! Не то мы этой курве ляшской брюхо выпотрошим! Выблядка собакам кинем! Уйди с дороги!
Факеншит! Как мне это останадоело… Опять захват заложника. Точнее — заложницы.
Помнится, недавно так меня смертью Лазаря пугали. Там я просто сыграл равнодушие к его судьбе и напомнил о репутации «Зверя Лютого». Повторить? — Там были шиши. В принципе — нормальные люди. А здесь несёт… ненормальностью. Псих, «бесом обуянный».
«И имя ему — Легион».
На приеме у психиатра:
— Доктор, а зачем у вас лежит тапок на столе?
— Понимаете, у многих моих пациентов такие тараканы в голове…
А я только пару клинков взял. И ни одного тапка…
Впереди дуги, повернувших в мою сторону головы высокорослых норвежцев, разглядел Сигурда. Он и не глянул в мою сторону. Просто смотрел на группу на крыльце. Молча. Неотрывно. Даже не плямкал.
Тогда я сам:
– Тю. Ты, паря, никак, на повышение пошёл. С утра тиуна моего строил, к обеду воеводе указывать надумал. Об чём крик-то?
Да, это был тот «спесивец», который с утра выговаривал Колотиле за беседку для дам. Высокородность с него слетела, а некоторый взвинченный бзик — прорезался.
Я уже говорил, что в средневековье концентрация больных на голову — очень высока? А что среди вятших придурки — через одного? Жертвы аборта. В смысле — его отсутствия.
Во-от, коллеги… К этому нужно быть постоянно готовым. Вы ищите смысл, а здесь просто компульсионное обострение. Вы категориями оперируете. Этносы, классы, генеральная линия развития… А тут — просто дурка на прогулке.
Я даже не про идеологическую или сословную неадекватность. Типа бесенят под каждым кустиком или божественном праве благородного рыцаря сношать любую простолюдинку. Я про чисто медицинские явления. Здесь такое не лечат. Более того — часто называют божественным даром. «Подвигами». Галлюцинации — откровение божье, а не обострение заболевания. Используют как примеры для подражания в воспитании детей и юношества.
Представьте себе господство торжествующей гей-пропаганды. Столетиями, каждый день, повсеместно. Кто против — под плети или на костёр. Количество психов на тысячу душ… больше тысячи. «И имя ему — Легион».
Интересный эффект даёт «помечание волком» на аристократической почве. Гидропоника, факеншит… Такие фрукты цветут и вызревают! «Чувство собственного достоинства» ему прищемили. Как моего Колотилу дерьмом обзывать — нормально, а как на самого пёсик писнул — мозги вышибло. Подонок. Да ещё и больной.
Норвежец, стоявший недалеко от меня, начал, было говорить, понял, что русских слов не хватает, толкнул локтем стоявшего рядом с ним молодого русского парня. Отрок-оруженосец?
– Они… эта… хотят к лодкам пройти. Ну… чтобы уйти с отседова. Ну… от тебя, стало быть.
– Так в чём дело? Пусть идут. Я силком к себе никого не тащу.
– Дык… они ж… ну… княгиню-то схватили. Убить грозятся. Ежели не пустим.
– Так пустите.
– Дык… оне ж… эта вот… её с собой заберут.
Вона чего…
Стремление не отпускать от себя князя, его семейство проявляется у русского народа неоднократно. В Новгороде — регулярно то не выпускают князя, то сажают под караул княгинь. Жену Дмитрия Донского, при появлении Тохтамыша, москвичи, в конце концов, из Кремля выпустили. Но провожали такими матюками, что их и в летописи отметили.
Иногда в таких эпизодах можно уловить смысл захвата заложника против очевидного противника. Но часто смысла нет. Просто таково «чувство народное» — княжьё должно быть.
Пример: поляки сидят в Кремле и ведут переговоры с нижегородским ополчением, угрожая зарезать нескольких московских бояр из самой высшей аристократии. Речь об изменниках, о предателях Веры Православной и Земли Русской в терминологии ополченцев. Вроде бы — хорошо: перережут злыдни друг друга — и ладно, меньше останется.
Ан нет — аргумент.
Пока голод в осаде не приводит к смерти бояр. Потом поляки их съели:
«Когда не стало трав, корней, мышей, собак, кошек, падали, то осажденные съели пленных, съели умершие тела, вырывая их из земли; пехота сама себя съела и ела других, ловя людей. Пехотный порутчик Трусковский съел двоих своих сыновей; один гайдук тоже съел своего сына, другой съел свою мать;… кто кого мог, кто был здоровее другого, тот того и ел. Об умершем родственнике или товарище, если кто другой съедал такового, судились, как о наследстве».
Здесь нет голода, есть княгиню не будут. Но неоднородность каравана заставляет решивших уйти опасаться чужаков-нуроманов: «зарежут напоследок, душегубы нерусские». Появляется объединяющая тема — «вызволить вдовицу светло-княжескую из неволи поганской». И — «знамя». «Мы не сами идём, мы княгиню везём».
Не захват, но освобождение. Благое дело, защита вдов и сирот…
«Молодец! Возьми с полки пирожок».
Чтобы эффективно выгрести против Волжского течения, Сигурду надо уменьшить караван. Оставить кучу ненужного народа здесь. Кто будет «ненужными» — понятно. Они очень этого не хотят, боятся. Остаться без охраны, в дебрях лесных, среди племён диких…
«А четвёртого толстого съели».
Тут есть некоторые оттенки… о которых полезно напомнить:
– Они все дураки? Краденая княгиня — как булыга на шее — в любой луже утопит. Вон, до Городца дойдут, там их воевода Радил и порубает. За воровство противу дома Рюрика.
Моя несколько лениво-повествовательная манера изложения ввела публику в смущение. И показала возможную точку зрения: не спасение княгини, но её похищение.
На «Святой Руси» и простую холопку украсть — напряжно: сыск идёт «до третьей руки». А уж княгиню воровать… только с войском. Как Болеслав одну из дочек Крестителя из Киева увёз.
Кажется, эта простая мысль начала пробивать дорогу в разгорячённых длительной предыдущей ссорой мозгах участников конфликта. Уходить похитители собираются на Русь. А там — по «Русской Правде».
Тема хищения княгинь в законодательстве детально не рассмотрена. Ближайший аналог — сто гривен золотом за изнасилование женщин старших вятших по «Уставу церковному». Что в реале означает смерть с конфискацией.
«И над могилкою твоей
Гори-сияй… её звезда».
Логики в действиях «похитителей» нет. У лидера — компульсия с иррациональностью. Остальные… Просто — идти им некуда. Одна надежда — вернуться, вопия:
– Животов не жалея! Очей не смежая! Рук-ног не покладая! Вызволили! Спасли княгиню православную из лап зловредных иноверцев-иноземцев.
А вот хочет ли она такого «вызволения»? Отличить «заложника» от «соучастника» не всегда удаётся даже в морге. Причём и самооценка персонажа может со временем меняться. Не в морге, конечно.
Фактически, их жизни зависят от того, что она скажет в конце, при «разборе полётов».
Напоминание об общеизвестном, о возможности признании «захватчиками» их самих, а не «зловредных иноземцев», о последующих вирах и казнях, исполненное спокойным тоном — подействовало: люди, державшие Самборину за руки на крыльце, переглянулись, по-бурчали, ослабили хватку.
Княгиня раздражённо дёрнула, отряхнула смятые в чужих ладонях широкие рукава платья, и гордо вскинув голову, пошла с крыльца к нам. Нурманы начали убирать мечи в ножны.
– А-а-а! Сдохни сука!
– Курт! Убей!
Всё произошло очень быстро. Княгиня сошла с крыльца и сделала три-четыре шага. Сигурд шагнул ей навстречу, протягивая руку.
В этот момент у «спесивца» окончательно «снесло крышу». Он весь искривился лицом, заорал и, высоко вскинув руку с ножом, кинулся вдогонку. Одни не успели среагировать, другие — не успевали. Нурманы, снова вытаскивая мечи, рванулись на помощь, но…