Александр Хромов сквозь хмель понял, что все: теперь жена узнает, что он был у бляди. Хозяйка спьяну материла затихшую за дверью милицию, молодая шпана куражилась, кто-то выключил свет… Александр Хромов забрался на подоконник за пыльную занавеску.
Потом дверь выломали, ворвавшиеся милиционеры скоренько мордовали до лежачки молодую шпану, покидали в машину, и тут один ментов забежал в комнату за утерянной фуражкой. За мгновение перед тем Хромов расслабился, выдохнул приторможенный воздух – занавеска колыхнулась, милиционер цапнул кобуру и шагнул к окну. Хромов видел: дверь открыта. Он прыгнул с подоконника и убежал бы, если бы не портвейн, перемешанный с водкой и пивом.
Хромов пал на колени, как будто молился Богу.
И тут милиционер в упор в спину застрелил его.
Задохнувшись вдруг, Хромов схватился за сердце, рука стала красная, но кровь не текла, не капала, а свертывалась комочками. Он кротко спросил, гак в кино: «За что?» и уплыл в бессознание…
Первую ночь Хромов не спал, шел, в собесе отоспался. А на вторую расположился в лесу, как турист, наломал лапника, болонью сверху, сам в телогрейке, балдей не хочу, дави ухо. А проснулся в слякоти, припорошенный поганым мокрым снежком. И заколотило, затрясло, раскашлялся на весь лес, всех зверей переполошил; забыл Хромов, что теперь он рахит неполноценный без одного легкого. И, накашлявшись вволю, опершись бессильно спиной об осину, понял он, что далеко ему не уйти, дыхалка никуда, чуть порезче шаг – и пошел бархать на весь лес, как чахоточный. На пикет нарваться – пара пустых. Заметут.
…Прозрачная паутина липла к лицу. Хромов обирал ее и озирался. Весь перелесок был проштопан прозрачной канителью.
Хромов медленно плелся по сырому, простуженному лесу, задавив рот обеими руками. Раза два он уж совсем готов был передневать на дачке попутной, но как только приближался к садовым участкам, обязательно взбрехивала чья-нибудь шавка… И он снова валился в холодную, продрогшую мокрядь облетевшего леса…
К вечеру лес неожиданно кончился, за горбатым полем нарисовался подсвеченный желтым электричеством двухкупольный силуэт церкви. Над головой Хромова, тяжело работая крыльями, проплыла преждевременная сова, ломая ветки, влетела в голый орешник и скрылась в перелеске.
На дороге сидела мышь. Издалека Хромов принял ее за комок грязи, но когда подошел ближе, грязь ожила, затыркалась. Хромов поднял ногу, чтобы не раздавить мышь, потерял равновесие и свалился в ледяную лужу.
Возле деревни в полумраке по жидкому полю сновали машины, развеивая прах, похожий на песок. Как в Москве в гололед. Машина остановилась, кабины вылез угрюмый детина с молотком в руках. Хромов скрипнул зубами от усталости и нездоровья и медленно побрел вперед – будь что будет…
Парень не обратил на него внимания, обошел машину и молотком стал колотить по диску.
– Песок? – тупо спросил Хромов.
– При чем здесь! – буркнул парень. – Пушонка. Раскисляем. – Он ударил молотком по диску еще раз. – Кисли не кисли – одна суглина!
– Закурить не будет? – слабо попросил Хромов.
Парень достал пачку «Беломора», безуспешно попытался выбить нее папиросу, а потом, матерясь, оторвал полпачки и сунул Хромову.
– Спасибо, – сказал Хромов и чуть ли не поклонился, тошно было, что подумал про человека плохое.
Темнело. Хромов не спеша покурил и пошел к церкви, заранее предвидя собачий брех. Больше идти было некуда.
Возле камышей, далеко за дорогой копошилось непонятное стадо: звери не звери, овцы не овцы… Хромов поплелся туда, оттягивая деревню. Когда до камышей оставалось метров двести, стадо загомонило, зашумело, захлопало крыльями, тяжело поднялось в воздух и, выстроившись углом, с криком потянулось к Москве. «Гуси, – вспомнил Хромов. – Не туда ломанулись. Им же на юг надо».
Собаки не лаяли, деревенька выглядела запущенно: свет пробивался только двух маленьких окошек. Он подошел к церковной сграде, ворота были заперты. Побрел вдоль ограды. Из неожиданного пролома наперерез ему с той, церковной, стороны шагнул мужик в шляпе с двумя дымящимися ведрами.
– Заикой сделаешь! – Хромов хотел сказать помягче, а получилось задавленно, хрипло.
– А-а! – выкрикнул мужик. – Б-бука!..
За оградой затрещали кусты, стремительная тень плеснулась по белой стене церкви…
– Зачем? – сдавленно выдавил Хромов и повалился на спину под ударом мощного собачьего тела. И, раздираемый рвотным кашлем, бессильно стал шарить руками перед собой – найти шею зверюги, задушить… Но пес не мешал слабым от кашля рукам его и почему-то тянулся лнуть в лицо.
– Н-не надо!.. Не кусается!..
Бука стоял над лежащим Хромовым, виваясь от дружелюбия.
– Руку дай, – прохрипел Хромов.
Бабкин помог ему сесть. Встать Хромову пока не удавалось. Вокруг дымился высыпавшийся ведер вонючий шлак.
– Что ж ты его?.. – Хромов немощно полоснул рукой по воздуху. Потом встал. – На привод надо брать… Там кто? – он кивнул на церковь. – Поп?
– Батюшка завтра б-будет.
– Ты один, что ль, тут? – отряхиваясь, спросил Хромов прочищенным голосом.
– Староста еще.
Бука радостно бился упругим телом о мокрые джинсы гостя. Хромов почесал его за ухом.
– Твоя собака?.. Ласковая.
– Глупая просто.
– Как воспитаешь, такая и будет. У вас там можно просушиться? Бабкин кивнул.
– А телефона нет? – поинтересовался Хромов.
– Должны поставить.
– Раз должны – поставят.
Вера Ивановна домывала в трапезной посуду. Шура, сложив обиженно руки на животе, сидя похрапывала на диване.
Бабкин вошел в прихожую. Вера Ивановна по звуку определила, что ведра порожние.
– Сколько раз говорено: не ходи пустой! Шлак понес – вернись с углем. Вот и жена-то с тобой не ужилась…
– Тут… вот… – Бабкин посторонился, пропуская Хромова. – К батюшке.
– Где ж я возьму батюшку? – ворчливо отозвалась староста, занятая делом. – Проходите, чего в сенях торчать.
Хромов шагнул в трапезную. Вера Ивановна потянулась через стол за полотенцем, повисшим на спинке стула, и подняла глаза на гостя. «Господи! Лихоман!» Хромов попытался улыбнуться.
– Собачка у вас… уронила… – И закашлялся. На диване проснулась Шура.
– Ох, ох…
– Садитесь, – как можно спокойнее сказала Вера Ивановна и села сама для прочности. – Вы к батюшке?
Хромов кивнул, не переставая давиться кашлем. Но не сел.
Шура обвела туманным взором трапезную, выискивая виноватого в побудке, сползла с дивана, оставив за своей головой темный след на обоях, подплелась к Хромову со спины и легонько постучала по плечу.
– А вы кису мою не унесете?
Хромов дернулся – под ее прикосновения, но не так, как дергаются от неожиданности, а как бы уходя от удара: вн и в сторону. «Лихоман, – твердо решила Вера Ивановна, вспомнив недавних милиционеров. – Бежал с тюрьмы. Деньги отымать будет».
Но, похоже, лихоману было не до денег. Он тяжело, со свистом дышал; она сама вот так же во время приступа часами не могла отдышаться. И лицо побелело. «Не-ет, отымать, может, и не будет. Откуда ему знать про банку? Он в ту пору в тюрьме сидел…»
– Где ж ты, милый, так застудился? – Вера Ивановна покачала головой.
– Надо же… Ты пока, чем кашлять без толку, чайку попей. А я таблеток пойду погляжу, может, завалялись.
– Не надо! – сказал Хромов, слишком резко сказал.
– Смотри… – Вера Ивановна окончательно поняла: лихоман. И как ни в чем не бывало включила чайник.
– Таблетки без толку… бронхит… травматический…
– А ты чего застыл? – Вера Ивановна, обернулась к Бабкину. – Иди углем занимайся!
Бабкин вышел.
– Бронхит не знаю, а кашель батюшка лечит. Ты чего мок-то так?
– Пока искал… А тут эта… Бука ваша…
– Да я не расспрашивать, я к слову… Переодежу, говорю, надо, раз болеешь. Зовут-то как?
– Алекс
– Саша, значит. Такой с виду здоровый! Давай-ка я тебе, Саша, рюмочку налью, чтоб не расхворался. Для сугреву.
– Если можно, – кивнул Хромов и покраснел.
– А почему ж нет? – усмехнулась Вера Ивановна, протирая пальцами граненую рюмку. И снова подумала: не знает он про банку. – У престола Божьего все можно верующему человеку. Ты, Саша, верующий?
– Крещеный, – кивнул Хромов.
Вера Ивановна достала буфетного брюха бутылку кагора.
– Никто не пьет, бутылка аж пыльная стоит.
– Ох, ох… Один вино пил, другой вино пьет… – нараспев забормотала Шура, уверенная, что ворчит про себя. – Сказать батюшке…
– Ты поди! Спиной сидит, а углядела, шпион подколодный! – Вера Ивановна от возмущения топнула – половица под ее ногой сыграла, Шура испуганно обернулась. – Како-тако вино? – наступала на нее староста. – Лафитничек плеснула человеку!.. Что ж ты, Шура, такая нехорошая? А? Расселась здесь со своими рубцами!.. Здесь питание! Иди к себе. Закройся и сиди. Вон яблоко возьми – похрустеть от скуки. И на ведро больше не ходи, в туалет ходи. Тут мужчины. Нечего лениться, не зима.
Шура неохотно встала, свирепо зыркая на старосту и гостя, собрала свой узелок, сунула туда два яблока и, не переставая бухтеть, ушлепала в дальнюю комнату. Хромов, отключившись, медленно ел.
– Есть кто? – раздался в прихожей ветхий полушепот.
– Что есть, что нет – все едино. Заходи, баба Груша, чайку попей.
В трапезную, с трудом осилив высокий порог, вошла Груша, крохотная, чуть выше стола, в валенках, в двух платках, в телогрейке, подпоясанной фартуком.
– У тебя какой чай, с хоботом? – спросила она как бы незаинтересованно, подсаживаясь к длинному трапезному столу.
– Может, поздороваешься с человеком?
– Который? – Груша завертела головой, заметила Хромова;– Здравствуйте вам!
– Как дочку спраздновали? – Вера Ивановна пододвинула гостье высокую чашку. Она старалась вести себя как можно свободней – будто и не случилось ничего.
– Куда такую тяжесть, бокал дай. – Груша отодвинула чашку. – Хорошо было, зять высказывался…
Вера Ивановна поставила перед ней стакан.