— Зачем ты сжег фотографии своего отца?
Не помню, как повернулся, следующий момент — это когда я уже обнимал маму. По-моему, я сжимал ее довольно долго. Затем к нам присоединилась сестра, помню, я еще подумал, что она слишком глупа, слишком еще мала, чтобы понять, что происходит, помню, как мама плакала от боли, от страха, от одиночества. Когда наконец сестренка спросила, что произошло, мама шумно вздохнула, беря себя в руки, и сказала:
— Как насчет того, чтобы спуститься и посмотреть кино?
У мамы в спальне нашелся кинопроектор. Рядом с ним стояла грандиозных размеров металлическая канистра. Надпись на ней гласила: «1960–1969». Мама пригласила нас рассесться поудобней — на ужин ожидались хот-доги и томатный суп, — и мы приступили к просмотру. Все происходило достаточно странно. Мы никогда еще не ели в родительской спальне, особенно с тех пор, как маму охватила паранойя по поводу того, что мы испортим ее золотистую софу. И что же там с моим наказанием? Я серьезно надеялся, что его еще можно как-то избежать.
— Фильм, который мы будем смотреть, называется «История этой семьи», — сказала мама со слезами в голосе. — И хотя мы в последнее время не очень много снимали, это не значит, что фильм — хлюп, хлюп — закончился.
На катушке поместилось десять лет, и мы смотрели все: мама и папа еще до того, как поженились. Их свадьба. Я в недельном возрасте, еле живой после операции — выправляли грыжу. Сестренку, родившуюся несколькими годами позже, привезли домой из роддома. Она вся такая розовая и сморщенная. Каникулы. Отпуска. Дни рождения. Родственники. Иногда мама комментировала, иногда плакала, порой — и то и другое одновременно. Мы смеялись над бабушкой, курящей сигару, дыхание снова замирало, когда отец нырял с высоченной скалы где-то недалеко от Орегона. Отец моего отца, о котором я только слышал, прикуривает сигарету где-то на пляже. В какой-то момент мама вдруг отрубила проектор, намереваясь то ли досказать историю, то ли вообще поговорить о чем-то совершенно ином.
Все затянулось допоздна. Помню, я остолбенел, глянув на часы и обнаружив, какая глубокая уже ночь. Наверное, никогда в жизни я еще не бодрствовал после полуночи. Но я вовсе не чувствовал усталости. Скорее боялся, что скоро уже меня уложат. Мама повела сестренку наверх, велев мне подождать. Вернувшись, она еле слышным от усталости голосом сказала, что не станет меня наказывать, что теперь понимает мои чувства. Но все-таки совершенно недопустимо жечь фотографии, а потом еще и лгать. Если даже мне не хочется на что-то смотреть, это еще не означает, будто все остальные тоже должны этого лишиться. Еще она сказал, что такие ситуации часто встречаются в жизни, причем с возрастом все становится сложнее. Просто надо откровенно обсудить произошедшее, и тогда часто то, что казалось негативным, оказывается позитивным. Затем она поцеловала меня. А я поцеловал ее. И пошел спать.
2.4
— Как вашей матери удавалось содержать вас с сестрой после того, как отец ушел?
— Он не ушел, его вышвырнули.
— Очень хорошо. Как вашей матери удавалось содержать вас с сестрой после того, как отца вышвырнули?
— Она работала. Она все время работала.
— Кем же она работала?
— Цитологом. Моя мама — цитолог.
— Цитология — изучение клеток.
— Клеток и поведения клеток, точно.
— И кто же приглядывал за вами, пока мать работала?
— Мы сами приглядывали друг за другом. Институт рака был достаточно прогрессивной организацией, чтобы позволить маме работать в те часы, когда мы в школе.
— Ваша мать была религиозна? Она приобщала вас к какой-нибудь религии?
— Да. Мы с сестрой были конфирмированы в англиканской церкви.
— Наши записи свидетельствуют, что после конфирмации вы крайне нерегулярно посещали церковь. На это есть какая-то причина?
— Мама сказала мне после конфирмации, что я достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения относительно церкви.
— И вы решили ходить туда только по случаю крещения, похорон и свадеб?
— Ну, я вижу это в другом свете. В самом деле. Похоже, вам уже известны ответы на все эти вопросы. Какого хрена мне их задают?
— Есть некоторые вещи, которые мы еще не знаем.
— И какие же?
— Этого мы сказать не можем.
— Ну что ж, блин, тогда спрашивайте о том, чего вы не знаете, а не о том, что знаете, и мы покончим с этим намного быстрее.
3.1
Через две недели после моего двенадцатого дня рождения я вернулся в школу и немедленно обнаружил, что лучший учитель в мире, мистер Джинджелл летом вышел на пенсию. Это казалось странным — ведь когда два года назад в отставку ушел мистер Кавано, его провожали с великой помпой; а мы любили его куда меньше мистера Джинджелла. Среди учеников началось брожение. Посыпались вопросы, в том числе и от меня. Почему мистеру Джинджеллу не устроили достойных проводов, как мистеру Кавано? Или даже: почему мистер Джинджелл даже не намекнул нам, что собирается уходить? Ему просто наплевать? В этот же день, немного позже, местная сплетница миссис Смарт залетела к нам на кухню и швырнула прямо об пол изрядную бомбу: в действительности мистер Джинджелл уволен. Случилось это перед каникулами, в последний день занятий. Его поймали в тот момент, когда его руки находились в штанах Тимми Уэйта.
Это было поистине неприятной новостью. Весьма странно. Большинство из нас с детства знали и Тимми, и мистера Джинджелла. Благодаря им мы узнали, что означают такие словосочетания, как «специальное обучение» и «церебральный паралич». И именно мистер Джинджелл настаивал на праве Тимми находиться с нами на площадке — ведь достаточно проявить немного воображения, и мы веселились бы все вместе. Так что объяснение мистера Джинджелла, что он лишь помогал Тимми добраться до ванной и ничего больше, звучало в высшей степени естественно. До самого конца истории миссис Смарт. Ведь после надлежащего количества восклицаний «О Боже!» и «Ну надо же!» она произнесла фразу, которая до сих пор звучит у меня в голове:
— Я имею в виду — Боже ж мой, как можно помогать дойти до ванной, находясь в чулане для щеток?
Меня охватили противоречивые чувства. Все лето я не мог дождаться, когда же начну учиться у мистера Джинджелла в седьмом классе. Никто не мог потягаться с ним в популярности, у детей не возникало никаких сомнений в том, что именно он лучший учитель. Всех очаровывали его шутки, его энтузиазм. Его экскурсии — будь то в аквариум, планетарий или птичий заповедник — немедленно приобретали статус легендарных. А теперь он оказался растлителем малолетних. И все равно больше всего мне хотелось, чтобы и в седьмом классе он вел занятия.
Помнится, я высказал все это миссис Легги, психологу. Это случилось во время первой недели занятий, когда мы встречались с ней, каждый индивидуально, чтобы обсудить планы на дальнейшую учебу. Думаю, все отпущенные мне пятнадцать минут я беспрерывно вещал о своих переживаниях по поводу случившегося с мистером Джинджеллом. Насколько помню, она сидела, откинувшись в своем поскрипывающем кресле, и, покусывая ручку, глядела на меня как на безумца. Каковым я тогда и являлся.
3.2
— Этот мистер Джинджелл — он когда-либо прикасался к вам?
— Нет.
— А к вашим друзьям?
— Нет.
— Так Тимми Уэйт — он не ваш друг?
— Мистер Джинджелл никогда не прикасался к Тимми Уэйту.
3.3
Всю вторую неделю занятий заместитель директора мистер Стинсон подбирал замену уволенному мистеру Джинджеллу и наконец представил нам нового учителя — мисс Синглтон. До сих пор я ее ни разу не видел. Во-первых, она оказалась черной. И это в школе, где учились только белые — кроме детей бакалейщика, китайцев и одного индуса по имени Джош Питер, которого потом выставили за курение. И речь идет о большой школе, где училось примерно пять сотен детей, в городе, население которого подтягивалось к миллиону. Во-вторых, мисс Синглтон была лет на десять моложе мисс Конройд, библиотекарши, которая однажды призналась одной в-каждой-бочке-затычке Марги Скотт, что в свои тридцать четыре она как минимум на пятнадцать лет моложе мисс Турпин, слывшей самой юной учительницей в нашей школе. Ну и самое невероятное, что окончательно всех сразило: мисс Синглтон говорила на самом изысканном английском — как призналась миссис Смарт, даже более изысканном, чем ее муж, судья Смарт из Оксфорда.
Мистер Стинсон представил мисс Синглтон в своей обычной манере: нелепо расфуфырившись, делая при этом придурочные надписи на доске и кашляя. По-моему, он еще и пердел. Но как бы ужасно все это ни казалось, он много рассказал о нашей новой учительнице. Во время вступительной речи мистера Стинсона все глаза устремились на новую учительницу, и по ее едва уловимой мимике мы легко поняли, что мистер Стинсон описывает кого-то, с кем ни он, ни даже сама мисс Синглтон на самом деле не знакомы. Так что мы здорово посмеялись. И мисс Синглтон тоже посмеялась. Когда Стинсон закончил, она с признательностью ему улыбнулась и обратилась к нам. Она сказала, что прибыла из Англии вовсе не для того, чтобы учить наш класс, но тем не менее надеется, что с течением времени окажется, что все-таки именно за этим. Или что-то в этом духе, не помню. Она еще раз поблагодарила мистера Стинсона и напомнила нам, что предпочитает, чтобы к ней обращались «мисс», а не «миссис». Затем она снова улыбнулась Стинсону и не убирала с лица улыбку до тех пор, пока до него не доперло, что пора бы нас оставить.
Когда за Стинсоном закрылась дверь — под звук жидких вежливых аплодисментов, — наша новая учительница шагнула поближе к партам и сказала очень мягким голосом, все еще улыбаясь, что она знает, как мы любили мистера Джинджелла, и, если мы будем работать в этом семестре как следует, она сможет рассказать нам о произошедшем с ним все, что в ее силах. Однако работать придется изо всех сил, и нам следует работать одной командой — ее курс не будет легким, и он сильно отличается от того, что проходили в седьмом классе год назад, более того, он не похож на то, что преподают в седьмом классе какой угодно школы. Затем, отойдя назад, она села за свой стол и извлекла из сумочки нечто совершенно космическое, вроде оружия из фильмов про будущее. Мы прямо обалдели.