Рассказ про борьбу, который я написал на втором курсе, можно было отправить только в один журнал — «Юность». Журналов было много, однако студенты читали только его.
Своими литературными планами я в то время делился с Александром Кротовым. Он преподавал на филфаке болгарский язык, писал стихи и как никто другой подходил на роль наставника. Его интересовала поэзия, меня проза, мы друг другу не мешали.
— Ну как? — с надеждой смотрел на меня Александр Владимирович, когда я возвращал ему папку с его стихами.
— Нормально, — отводил я глаза. — Вот здесь хорошо и здесь…
Я показывал строки, которые мне понравились. Хотя на самом деле все его стихи были одинаковы. А точнее, никакие. Тогда все восхищались стихами Арсения Тарковского, и Кротов писал под него. Сказать, что они плохие, я не мог. Получалось, что и Тарковский ничего не стоит. А кинофильм «Зеркало» со стихами Тарковского за кадром смотрели все, от физиков до лириков.
О моих рассказах Кротов тоже отзывался невразумительно.
— Слово «все» по десять раз на одной странице попадается, — сказал он. — А так ничего.
Как рецензенты мы были одного уровня, мне это нравилось.
Отпечатать мой рассказ на машинке взялась мама Толи Козловского, он учился на курс старше меня.
— Мама в Совете министров работает, — сказал Толя.
— Министром?! — удивился я.
— Заведующей машбюро.
Эта должность тоже была чересчур высока для моего рассказа, но выхода у меня не было.
— Пусть печатает, — вздохнул я.
— Почерк мелкий, но разобрать можно, — сказала Галина Николаевна, мама Толи, отдавая мне стопку бумаг. — В следующий раз старайся писать разборчиво.
Она была высокая, представительная женщина, настоящая заведующая. И она знала, что следующий раз у меня будет.
— Ну и как он? — спросил я.
— Кто? — посмотрела на меня, подняв одну бровь, Галина Николаевна.
— Рассказ.
— А мы, когда печатаем, в смысл не вникаем. Профессиональная привычка. О чем там у тебя?
— Про борьбу.
Я вдруг понял, что мой рассказ ничего не стоит.
— Какую борьбу? — У Галины Николаевны на лоб заехали уже две брови.
Не отвечая, я сгреб листы бумаги и засунул их в портфель. Кстати, бумага, на которой был отпечатан мой «Третий круг», была отличная: блестящая, толстая, белая. На такой печатать одни указы и постановления.
— У нас другой нет, — сказала Галина Михайловна. — А Татьяне ты понравился. Пусть, говорит, ваш студентик приходит, мы с ним кофе попьем.
«Машинистка, — догадался я. — У меня на филфаке своих Татьян хватает».
— Хорошая девочка, — свела брови в одну линию Галина Николаевна. — На твоем месте я бы не крутила носом.
«И как с ней Толик живет? — подумал я. — От одних бровей становится страшно».
— А с вами по-другому нельзя, — усмехнулась Галина Николаевна. — Это не вы на прошлой неделе квартиру загадили? Три дня полы мыла.
— Не я, — сказал я и выскочил за дверь.
Вот этот рассказ я и отправил бандеролью в журнал «Юность». И уже больше месяца оттуда не было ответа.
— А ты съезди в столицу и все выясни, — посоветовал Кротов. — Не один ты туда пишешь.
Я понял, что он тоже посылал в «Юность» свои стихи.
«Поеду, — решил я. — И вправду надо разобраться в ситуации на месте».
5
Дорога от Минска до Москвы занимала ночь на скором поезде. Это было очень удобно. Ты утром приезжаешь в столицу, за день разбираешься со своими делами и вечером отъезжаешь назад.
Об этом мне поведал Вадик Корчевский, с которым я жил в одной комнате.
— Однажды я там целый месяц прожил, — сказал он.
— Где? — спросил я.
— В общежитии Литературного института, — небрежно ответил Вадик. — Знаешь о таком?
— Знаю, — сказал я.
— Там любой может остановиться. Были бы знакомые.
— У тебя были?
— Конечно! — удивился Вадик. — Я там Рубцова видел. Хвалил мои стихи.
Корчевский был врун, каких мало. На слова о знакомстве с Рубцовым я не обратил внимания. А в общежитии он мог оказаться, у нас тоже время от времени появлялись неизвестные особы. Но они как появлялись, так и исчезали.
— Могу дать на ночь «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева. Перед поездкой в Москву тебе будет полезно.
— Про что? — спросил я.
— Про пьянку! — засмеялся Вадик.
Экземпляр этих «Петушков» был зачитан до дыр. К тому же он был отпечатан на машинке через копировальную бумагу, я едва разбирал буквы. Однако за ночь я «Петушки» одолел.
— Ну как? — спросил утром из-под одеяла Вадик.
Всю ночь он играл в карты и теперь не мог идти на первую пару. Я, хотя тоже всю ночь не спал, собирался на нее.
— Нормально, — сказал я. — В Москве все так пьют?
— Все, — сказал Вадик, накрывая голову одеялом. — Ты в столице легче на поворотах.
И я поехал в Москву с мыслью, что пить в Москве надо чуть меньше Ерофеева. А в том, что Венедикт писал о себе, я не сомневался.
Лежа на полке плацкартного вагона, я отчего-то всю ночь думал о Вадике. Он хотя и учился курсом младше меня, но был на два года старше. На филфак БГУ поступил после армии. А служил где-то в Средней Азии, даже умел по-ихнему ругаться. «Анам гескерум джалям!» — кричал он, проиграв в карты. Мог каким-то образом и в общежитие Литинститута попасть. Рубцов, конечно, его стихов не хвалил, поэты редко хвалят чужие стихи. А увидеться они могли…
Поезд прибыл в Москву довольно рано. А я знал, что редакции журналов начинают работать не раньше двенадцати часов. В Москве, может, и позже. Оставалось сначала ознакомиться с Белорусским вокзалом, затем с близлежащими улицами.
Мне понравилось, что две из них назывались Первая Брестская и Вторая Брестская. «Ведь знали, что я брестский, — думал я. — Но главная здесь улица Горького, и на ней находится редакция “Юности”. Идти или не идти?»
Я едва дождался двенадцати часов. Редакция, к счастью, уже была открыта.
— В отдел прозы, — сказал я вахтеру.
Тот, даже не посмотрев на меня, махнул рукой.
Я поскакал по отшлифованным ногами ступенькам широкой лестницы на второй этаж. «Не ты на ней первый», — мелькнуло в голове.
— Рассказ? — иронично взглянула на меня девушка, видимо секретарь редакции. — Вам письменно ответят. Ждите.
— Прошло уже много времени, — пробормотал я.
— Как фамилия? — взяла в руки толстую тетрадь девушка. — Когда присылали?
Было понятно, что я отвлекаю ее от важных дел.
Девушка долго листала тетрадь. На меня она подчеркнуто не смотрела.
— На рецензии, — наконец сказала она. — Я же сказала, у нас ничего не пропадает. Откуда вы приехали?
— Из Минска.
Девушка рассматривала меня, как редкий экспонат в музейной коллекции. Или как ходока, который неведомо откуда приперся в Кремль к Ленину.
— Скоро получите ответ, — сказала она. — Но у нас напечататься трудно.
Это я и сам знал.
«Пойду посмотрю на Кремль, — подумал я. — В Москве без этого нельзя».
Улица Горького выводила как раз к Кремлю. И на ней находилось кафе «Московское», о котором знали почти все мои однокурсницы. Не зайти в него я не мог.
Кафе было заполнено парнями и девушками моего возраста. Казалось, все они здесь знали друг дружку. Некоторые из девушек сидели на коленях парней. Самые удобные места были на широких подоконниках, но туда было не воткнуться. Я взял в баре коктейль и стоя выпил его.
«В Минске таких кафе нет, — думал я, вертя головой. — Но так и должно быть, все же Москва. Кому она помахала рукой? Мне?»
Нет, девушка махала парню, стоящему рядом.
Я вышел на улицу, быстрым шагом прошелся по Красной площади и отправился на Белорусский вокзал. Там купил билет и сел на лавку в зале ожидания. До поезда было больше трех часов. Не спать же на этой жесткой скамейке.
— Выпьем? — подмигнул мне мужик, сидящий напротив.
Рядом с ним сидела дамочка лет тридцати, с подбитым глазом. Было видно, что от этой парочки нужно держаться как можно дальше, однако я послушно встал и пошел за ними.
— По рублю? — на ходу предложил мужик.
— Закуска тоже нужна, — хриплым голосом сказала женщина.
— Вермут можно и без закуски, — оборвал ее кавалер.
— Хереса нет? — спросил я.
Все-таки я недавно прочитал Ерофеева и хорошо разбирался в московских напитках.
Мужик хмыкнул. Женщина споткнулась и двумя руками ухватилась за него.
— Бормотухой обойдемся, — стряхнул ее с себя кавалер. — Гони рубль.
Я дал деньги. Мужик крутнулся и исчез в подворотне. Людей на этой темной улице было мало.
— Студент? — спросила женщина.
Я промолчал.
— Я тоже… — кашлянула моя новая знакомая. — В ПТУ училась. Если хочешь, можем зайти за угол.
«Зачем?» — подумал я.
— Я могу и бесплатно, — взяла меня за руку женщина.
К счастью, из-за угла выскочил ее кавалер. Он тяжело дышал. «Бежал», — догадался я.
— Давай из горла, — сказал он. — Ты первый.
Я сделал пару глотков и отдал бутылку.
— Тебе не надо бы давать, — сказал он подруге. — Но пей уж.
Та несколько раз глотнула.
— Давай!.. — забрал у нее бутылку мужик.
Ему оставалось больше половины бутылки. Он ее выпил не останавливаясь.
— Пойдем, — бросил в снег бутылку мужик. — Здесь милиция ходит.
Мы направились в сторону вокзала.
— Повторим? — снова подмигнул мне мужик. — Тут есть одно местечко. А, Зинка?
— У него еще молоко на губах не обсохло, — вздохнула Зинка.
— А ты научишь! — расхохотался мужик.
— У меня поезд, — сказал я. — Слышишь, гудит?
И я, не оглядываясь, помчался на вокзал. Московских приключений мне было достаточно.
6
В Королищевичи нас, молодых литераторов, привезли на автобусе.
— А я тут уже был, — сказал Володя Пилипович.
Он был много старше меня, как, кстати, и многие из семинаристов.
— Здесь? — оглянулся я по сторонам.
Дом творчества стоял в заснеженном лесу. Огромные ели, дубы, березы, низкорослый кустарник — все как и в любом другом белорусском лесу. Может, только чересчур хорошо расчищена дорога, ведущая к двухэтажному деревянному строению, возведенному, видимо, еще до войны.