— Творчество Короткевича я знаю, — неожиданно для себя сказал я. — А что нужно написать?
— Портрет, — вздохнул Тисловец. — Надо написать сценарий большой передачи, у нас она называется творческим портретом. Но с этим не справится и опытный журналист.
— У тебя в редакции опытных журналистов нет, — снова усмехнулся Шарпила. — Кроме меня, конечно.
В этот раз мне его усмешка не понравилась. Я бы сказал, это была усмешка поэта.
— Попробую, — сказал я и поднялся со стула. — На чем заострить внимание — на поэзии или прозе?
— На всем, — обвел меня взглядом с головы до ног Валентин Николаевич.
Чувствовалось, он не верил в мои возможности. Я и сам о них мало что знал.
5
Снова прозвучало слово «портрет».
«Не чересчур ли часто я его слышу? — подумал я, глядя на портрет Якуба Коласа на стене напротив. — А, дядька Якуб?»
Колас усмехнулся. Сегодня он был в хорошем настроении.
— С кем ты разговариваешь? — спросила Зина.
— С собой.
— С собой разговаривают только сумасшедшие, — хихикнула Зина. — Ты пока на них не похож.
— Наш институт настоящий сумасшедший дом, — подала голос Лариса.
Она говорила редко, но метко.
— Ты думаешь, мы все сумасшедшие? — выпрямилась Зина.
Когда Зина выпрямлялась, в вырезе кофты у нее показывались полушария грудей.
— А разве ты думаешь иначе? — посмотрела на нее Лариса.
Я оглянулся на Лиду. Как всегда, на глупости она не обращала внимания. Единственный разумный человек в комнате.
«Нужно немедленно бежать отсюда», — подумал я.
Дядька Якуб на стене кивнул: беги, парень, беги, я благословляю тебя.
Хорошо, что у нас на стене висит именно этот портрет, а не какой-то другой.
К портретам у меня с детства было особое отношение. Первый портрет, который я запомнил, был портрет Сталина. Это произошло в Ганцевичах.
Мы жили в доме, когда-то принадлежавшем панскому лесничему. До войны в Западной Белоруссии все более-менее стоящее принадлежало панам. Наш дом от других отличался не архитектурными изысками или размерами — вокруг него располагался сад. По ганцевичским меркам это был не сад, а райские кущи. Кроме слив и вишен, в нем росли груша слуцкая бэра и яблоня медовка. В дальнем конце сада находился небольшой пруд в окружении плакучих берез. В начале зимы, пока пруд не заметало снегом, я катался по молодому льду на коньках.
Но я не о саде с прудом.
На стене в нашем доме висел большой портрет Сталина. Вождь Страны Советов всматривался куда-то вдаль, не замечая мальчонку, стоящего перед ним. Однако я относился к этому как к должному. Кто я такой, чтобы меня замечать? К тому же мне нравились густые усы Сталина. У моего отца усов не было.
Но вот в какой-то день портрет со стены исчез. Теперь я не заметил этого. В нашем ганцевичском детстве были дела поважнее, чем портрет вождя на стене. Например, футбол на приречном лугу или рыбалка на Цне. Я уж не говорю о походах на железнодорожную станцию, где в деревянных ящиках хранились рулоны фольги. Фольга у нас не имела цены, на нее можно было выменять любую марку или спичечный коробок.
Как-то я полез в кладовку и наткнулся на портрет Сталина. Он стоял на полу лицом к стене среди другого хлама. Когда я отодвинул его в сторону, поднялся столб пыли, и я несколько раз чихнул.
— Простыл? — спросила из кухни мама.
— Пыль от Сталина, — ответил я.
Но вскоре о портрете вспомнил отец.
— Где Сталин? — спросил он маму. — Куда ты его девала?
— Сам куда-то засунул, — пожала плечами мама. — Зачем мне твой Сталин?
— После двадцатого съезда снова хочу его на стену повесить, — сказал отец. — Хрущев из мавзолея выкинул, а я на стену повешу. Историческую справедливость отменить нельзя.
— Какую справедливость? — не поняла мама.
— Ту самую. Сын, ты не видел Сталина?
— Валяется в кладовке, — сказал я, не поднимая головы.
Я читал книжку, и разговор родителей мне мешал.
— Завтра пойдем к портному и закажем тебе френч как у Сталина, — сказал отец. — Яловые сапоги тоже купим.
Мне на самом деле сшили френч, и я два года ходил в нем в школу. А вот яловых сапог в магазине не нашлось, там продавались только кирзовые. Отец все равно купил мне сапоги, но я носил их неохотно. Были они тяжелые и натирали ноги.
Итак, портрет Сталина снова появился на стене зала, но висел он там недолго. Жизненные обстоятельства зачастую сильнее наших желаний. Отца исключили из партии за несогласие с линией этой самой партии, когда он на отчетно-выборном собрании подбил своих товарищей проголосовать против кандидатуры, выдвинутой райкомом. Его сняли с должности главного бухгалтера, и он уехал работать простым бухгалтером в колхоз. В то время ему было не до Сталина, и мама потихоньку сняла портрет со стены и опять запихнула его в кладовку.
Второй портрет, которым я занялся вплотную, был портрет Ивана Грозного. Это произошло уже в Новогрудке. Как теперь принято говорить, у моего отца был неугомонный характер. Из Ганцевичей, которые в начале шестидесятых годов утратили статус райцентра, он подался в родную Речицу, где я учился в школе номер шесть с пятого по восьмой класс. В Речице ему не дали квартиру, на которую наша семья имела полное право, и мы переехали в Новогрудок. Там я учился в школе номер четыре, находящейся на улице Адама Мицкевича. Позже, когда я уже учился в университете, отец с матерью и моей младшей сестрой Галькой перебрались в Хадыженск, что в Краснодарском крае, но об этом как-нибудь в другой раз.
Сейчас мы говорим о портрете.
Мне в руки попала книга про Ивана Грозного, и в ней был большой портрет царя. «Нужно нарисовать», — подумал я. В Речице я пару лет ходил в студию изобразительного искусства, кое-чему научился, и надо было как-то использовать приобретенные навыки. Я взял большой лист белой бумаги, акварельные краски, кисточку, банку с водой и принялся рисовать. Как ни странно, портрет Ивана Грозного у меня получился не хуже, чем в книге, а в чем-то он был и лучше. Во всяком случае, глаза царя были более страшные. Я полюбовался на портрет и положил его в папку. Все-таки показывать эти глаза неподготовленному человеку было нельзя.
И вот в мемориальном кабинете имени Якуба Коласа я сидел перед портретом народного писателя и размышлял, как написать сценарий передачи о Владимире Короткевиче. Мне что, теперь до конца своих дней носиться с портретами?
— Лида, наш Саша опять не о том думает, — сказала Зина. — Бери его за руку и уводи куда-нибудь.
— В кусты, — не поднимая головы, сказала Валентина.
Лариса прыснула.
Мы с Лидой переглянулись и начали убирать со стола карточки. Рабочий день закончился.
6
— Идешь, значит, в литр-драму? — спросил Алесь Гайворон.
Мы с ним сидели в баре и пили коктейль «Казачок» — водку пополам с апельсиновым соком.
— Куда? — не понял я.
— Так называется литературно-драматическая редакция нашего телевидения — литр-драма. В ней работают хлопцы с радио.
— С телевидения, — поправил я его.
— Нет, все они перешли на телевидение с радио. Знаешь, на какие категории делятся журналисты?
Я отрицательно помотал головой.
— Ну откуда тебе, филологу, знать, — махнул рукой Алесь. — У вас Толстой с Достоевским.
— Я в школе работал физруком.
Хотя на самом деле в школе у меня была и половина ставки учителя русского языка и литературы и я рассказывал своим ученикам как раз о Толстом и Достоевском.
— Наш физрук в школе любил девок за бока щупать, — ухмыльнулся Алесь.
Я решил пока не обижаться.
— И правильно, — кивнул Алесь. — Журналисты делятся на газетчиков, телевизионщиков и радийников. Последние совсем писать не умеют, только диктофоном щелкают.
— Ты, значит, газетчик? — посмотрел я на товарища.
— Конечно! На нашем курсе писать умели человек пять, не больше. У вас, видимо, тоже физруков немного.
— Одна Тельпукова, — согласился с ним я. — Она мастер спорта по гребле на байдарках.
— Вот видишь, — сказал Гайворон. — Не все так просто.
Он слово в слово повторил Владислава Кирзанова, с которым я был на совещании в Королищевичах. Тоже, между прочим, журналиста.
— Кирзанов курсом младше учился, — сказал Алесь. — Способный хлопец. А твои литрдрамовцы только пить умеют. Еще не предлагали?
— Нет, — сказал я.
Меня не удивило, что журналисты с телевидения пьют. В нашем творческом окружении не пили только больные люди.
— И партийные, — согласился Алесь. — Они, правда, тоже пьют, но под одеялом. В баре им нельзя.
Мы глотнули из стаканов.
— На телевидении можно работать, — сказал Алесь. — Зарплата хорошая. О девчатах я и не говорю — одна краше другой.
Это был важный момент.
— Откуда они там берутся? — спросил я.
— Дочки, — пожал плечами Алесь. — Артистов, режиссеров, писателей. Дочка поэта Милюгина как раз помрежка в твоей редакции.
— Еще не моей.
— Будет твоей, — заверил меня Алесь. — Ты перспективный кадр, сейчас это главное. Радийники хорошие хлопцы, однако звезд с неба не хватают. На таких, как ты, надо ставить.
Я молча пожал плечами.
— У них общежитие есть, — хлопнул меня по плечу Гайворон. — Однажды я в нем был. Живут по два человека в комнате. Слыхал об этом?
— Нет, — сказал я.
— Это, брат, не твоя академия. Подругу себе найдешь. Хотя у тебя и в академии есть.
«Откуда он знает про Лиду?» — подумал я.
— На проспекте видел тебя с ней. Симпатичная.
Правильно говорят, что Минск большая деревня. Спрятаться здесь практически невозможно.
— А зачем прятаться? — усмехнулся Алесь. — В нашем возрасте можно гулять с тремя девицами одновременно. Конечно, если есть деньги. С твоей институтской зарплатой больно не погуляешь, а с телевизионными деньгами можно. Хотя на самом деле больше всех у нас зарабатывают писатели. Ты правильный путь выбрал.
— Ничего я не выбирал! — возмутился я. — Точнее, не ради денег начал писать рас