И не совсем в своем теле.
Не совсем в себе, так сказать…
Быстрый взгляд по сторонам.
Больничная палата. Две койки. На одно лежу я, вторая пустая, застелена. Тумбочки, деревянные, белые. Раковина в углу, зеркало…
— Можно я взгляну на себя в зеркало?
— Что вы, что вы, товарищ поручик, совершенно не пострадали, как были красавчиком, так и остались!
Что я и говорю: не в своем теле. Хорошо хоть, в своем уме…
— Дайте мне зеркало.
Твердый, уверенный тон. С небольшими нотками истерики. Пусть женщина думает, что я и вправду думаю, что изуродован и сейчас сорвусь в крике и визге.
— Да оно же…
— Зеркало. Пожалуйста.
Вздохнув — в этом вздохе явственно ощущалось «Как вы мне все дороги… Все вы мачо, пока в больницу не попадетесь, а здесь — хуже детей малых…» — медсестра сняла со стены зеркало и поднесла ко мне.
Хм.
В зеркале отражался… я. Неожиданно, правда? Но, в то же время — и не совсем я. Во-первых, глаза. Серые, но не такие серые, как были у меня, какие-то… прозрачные, что ли… Во-вторых — загар. Легкий, конечно, не как у гламурной куры гриль, но у меня и такого-то не было. Откуда загару, если целыми днями в помещении, а отпуск последний раз видел… вот-вот, только его и видели, этот отпуск.
Ну и самое главное отличие — возраст.
Мне, как вы помните, сорок пять, а лицу в зеркале — от силы двадцать пять.
Но, если исключить мелкие различия — лицо мое. Молодого меня, образца года так 2000-го.
Так. Примем за аксиому, что я внезапно помолодел… нет, отставить аксиому, неправильная она. Ну, допустим при омоложении глаза поменяли расцветку. Допустим, загар нарисовался на ровном месте. Но шрамы при омоложении должны исчезать, а не появляться.
Так. Аксиома номер два. Я в чужом молодом теле, которое каким-то чудом — нет, не чудом — похоже на мое. И сейчас — либо 2020-ый, год пандемии и шизофрении, либо — 2000 год. Один президент уже устал и сказал «Дальше гребитесь без меня», второй еще не пришел как следует, всех еще интересует вопрос, кто он вообще такой и откуда взялся…
— Насмотрелся? Убедился?
— Да, хорош. Все девки мои, — хмыкнул я. Спросить у тетеньки — а она, получается теперь не на десять лет младше меня, а на десять лет старше и на самом деле «тетенька» — какой сейчас год?
Не стоит… Такие вопросы после травм головы — а у меня, судя по всему, сотрясение мозга — вызывают нехорошее оживление и могут привести от тетеньке к дяденьке. Тоже в белом халате и с такими добрыми глазами — куда там эсбэшникам…
— Мои документы. И вещи. Где они?
Я уж успел проверить, что лежу под одеялом в белой больничной пижаме в веселый красный кружочек. Т. е., мундир вместе с карманами и прилагающимися к ним документами — я в прежнем теле не был такой придурок, чтобы таскать деньги и документы где-то, кроме как во внутренних карманах, и, надеюсь, в этом остался таким же — находится в кладовой, куда его сдала бригада «скорой».
— У нас ничего не пропадает, — обиделась медсестра.
— У меня пропадает. Я мог их потерять во время аварии. Принесите, пожалуйста. Я посмотрю, что все на месте, и отдам.
Тихонько фыркнув, тетенька удалилась.
Ну вот, сейчас придет врач — ага, щас, так медсестра и кинулась исполнять распоряжения очнувшегося больного, не уведомив дежурного врача — а потом мы все же договоримся насчет документов. И уж по ним я узнаю и год, и свое нынешнее имя-фамилие и место службы…
Дверь тихонько и бесшумно приоткрылась. Я, честно говоря, напрягся — даже отбиться в случае чего нечем, из всего оружии, один стакан с водой, от которого разит валерьянкой — но даже приподняться не успел.
Из-за двери осторожно выглянула девочка.
Или девушка? Для моего сорокалетнего сознания она — девчонка, лет семнадцати. А для тела — почти ровесница. Но с телом я еще не освоился, поэтому и воспринимать как девушку неожиданную гостью неспособен.
Девочка. Ребенок.
«Ребенок» настороженно смотрел на меня. Тоже в больничной пижаме, разве что не в горошек, а в бабочках. Длинная темно-каштановая коса, светлые глаза с пушистыми ресницами испуганно моргают, как бабочки крыльями.
Она молчит.
И я молчу.
— Товарищ поручик, это вы?
Ну, наверное, да. Все так говорят, нет причин с ними спорить. Их больше — им виднее.
— Да.
— Вы… вы в порядке?
Что за внезапная забота?
— Жив, почти здоров. А что?
— Я… Я… Спасибо…
Вот те нате. За что?
Девчонка робко отклеилась от двери и шагнула было в палату…
— Что за безобразие? — прозвучавший в коридоре голос был добрым, но строгим, — Кто вам разрешил вставать, сударыня? Немедленно в палату!
Девчонка ойкнула и исчезла.
Мой мозг, наконец, заработал и дал наводку: это же та самая девчонка, которую я из автобуса вытащил. Она пришла за спасение поблагодарить, а я тут лежу, туплю.
— Ну, как тут у нас поживает товарищ поручик? — в палату быстрым шагом вошел человек в белом халате. Выше среднего роста, плотного телосложения, возраст… мой ровесник. Мой прежний ровесник, то есть — сорок-сорок пять.
— Он требует свои документы, — наябедничала со спины медсестра.
— Ну так и покажите их ему. Если милиция просит документы — надо показать, — усмехнулся врач.
Милиция, значит… Похоже, все же 2000 год… Или любой год раньше 2011-го. Примем к сведению.
— Как вы себя чувствуете? Головная боль, головокружение? Тошнота, слабость? В ушах шумит?
Я честно прислушался к себе. Ничего такого. Даже головная боль исчезла куда-то.
— Нет, ничего такого.
— Слабость, вялость?
Я снова честно прислушался.
— Да, что-то такое, пожалуй, есть.
— Оно и понятно: сутки без сознания провели, почти сутки! И не успели в себя прийти — документы свои хотите. Вы хоть какой год, помните?
— Да помню я, какой год, — отмахнулся я, мысленно облившись потом: что стоит доктору все же добиться от меня ответа на типа невинно заданный вопрос? Вернее, выяснить, что я ничерта не помню — Документы можно?
Медсестра посмотрела на врача и, дождавшись одобрительного кивка, протянула мне пачку бумаг, вместе с плоским кошельком желтого цвета.
Я принял документы, потянул к себе краснокорый паспорт…
Паспорт не тот. Не тот цвет.
Российский паспорт — темно-красный. А тот, что протянули мне — просто красный. И оттенок другой.
В этот момент я увидел, что находится на обложке паспорта и понял, что кроличья нора, в которую я угодил, еще глубже и темнее, чем показалась вначале.
К тому же до меня, наконец, дошло, что и с врачом, и с медсестрой, и с девчонкой, и с шофером, со всеми, я кем я общался после того, как очнулся в автобусе, я общался не на русском языке.
Белый потолок. Идеально выбеленный и идеально выглаженный. Несовременный такой потолок, не русский… и не советский тоже. Уж наши мастера не преминули бы оставить где-нибудь, под предлогом «И так сойдет!», хоть какую-нибудь погрешность, а здесь…
Тут я все-таки обнаружил в углу потолка след от неловко скользнувшего инструмента, немного неаккуратно затертый. Что портило всю нить моих рассуждений, отчего я разозлился еще больше.
Хотя злиться, собственно, было не на кого, даже на самого себя не позлишься, ибо найти виноватого в произошедшем я не мог. Просто — не мог! Не знаю я, как, КАК могло со мной произойти то, что произошло.
Ладно, капитан, остынь… блин, я теперь и не капитан вовсе!
И все равно — остынь.
Знаете, кто я? Позвольте представиться — Александар Челковки, для друзей — Лес. Ударения везде падают на первый слог, так что если кто вдруг вспомнил поляков — ошибаетесь, не поляк я. И не пОляк. А кто? Чех? Словак? Серб? Об этом чуть попозже.
Годков мне 21, а родился «я» в 1949 году. Кто хорошо владеет наукой арифметикой, тот уже понял, в каком именно году прошлого — да, прошлого! — века я оказался. Ну а для невладеющих и ленивых подскажу — сейчас на дворе стоит 1970 год.
И я в этом 1970 году не просто так, а цельный поручик милиции. Окончил Велигарскую школу милиции и направлен для прохождения службы в отдел уголовного розыска городской милицейской комендатуры города Лемистана. Ничего такие названия не говорят? А это потому, что находится все это, вместе со мной — в стране под название Пепла.
Неожиданно, правда?
Полностью моя новая родина называется Пепельская советская республика — и нет, не спрашивайте меня, откуда вдруг появилась лишняя буква «е» в названии, я не филолог! — а я, теперь, соответственно, пепелак. Национальность такая.
Ну, давайте, попробуйте теперь угадать, где же эта самая страна находится? В другом мире? Ну, это с гарантией — в нашем-то мире никакой Пеплы не наблюдалось, если, конечно, какие-нибудь очередные географические новости не нагрянули, с тех пор как я последний раз новостные сайты читал. А вот в другом мире — где? Думайте, думайте… Ага! Кто сказал «Откуда ж мы знаем, какие еще выдуманные страны твою Пеплу окружают⁈»? А вот и знаете! Что? А, я тоже эту книжку читал, где человек в прошлое попал, в котором все как у нас, только названия и имена изменены на непривычные… не помню названия. Думаете, разгадали ребус? И Пепла — это аналог нашей Польши или Чехии? И снова не угадали!
Я в задумчивости посмотрел в потолок. Тот самый, почти идеальный. Нет, видимо, сотрясение не прошло даром, раз уж я начал с воображаемой аудиторией разговаривать…
Находится эта самая Пепла в Восточной Европе, севернее Чехословакии, южнее Польши, восточнее ГДР и западнее СССР. Прикинули, где это может находится? Вот и я прикинул… прекрати с выдуманными людьми разговаривать! А то доктор Бражинки придет и не поверит, что ты уже готов выписываться.
Нет в этом месте никаких государств. И не было в 1970 году. Моя родная — отныне родная — Пепла находится там, где в нашем мире пролегала польско-чехословакская граница. И нет, я тоже вспомнил такую замечательную вещь, как альтернативная история. Нет, никакие народы не выкроили себе земельки на новое государство, откромсав ее от поляков и чехословаков. Я, может, в географии и не силен, но примерные очертания Польши и Чехословакии помню. В этом мире они примерно такие же, такой замечательный кривоватый треугольник, каким на карте выглядит Пепла, из них не выкроишь. Так что здесь не альтернативная история, а какая-то альтернативная география получается…